Я упал под Барнаулом

барнаул1

Ангел явился Марисабель, когда она стирала белье во дворе своей старой покосившейся дачки. Стиральная машина опять сломалась, и приходилось стирать ру­ками, взбивая пышную пену. Пена искрилась на солн­це крошечными алмазиками, и на нее было приятно смотреть. По двору с истошными воплями и гиканьем носилась четверка сыновей Марисабель, вокруг маль­чиков с радостным лаем прыгали собаки Марисабель — черная, рыжая и белый щенок с коричневым пятном вокруг левого глаза. На заборе сидели две мрачные кошки Марисабель и осуждали весь этот кавардак. На полосатых мордах кошек читалось сардоническое «Содом и Гоморра!». В могучих сизых лопухах у забора копошилась степная черепаха Изергиль. Изергиль была канонически стара, мудра и хорошо знала, что из лопу­хов лучше не высовываться.

Незнакомец открыл калитку, ступил во двор, лица его было сразу не разглядеть: солнце светило со спины и был виден только темный силуэт с какими-то странны­ми, нелепо приподнятыми плечами — так показалось вначале. Марисабель выпрямилась, вытерла пену о холщовый передник, надетый, чтобы не испортить светлое платье, приложила руку к глазам и, когда во­шедший приблизился, увидела, что это самый обычный молодой человек, с некрасивым, но добрым и симпа­тичным лицом, с длинными золотистыми кудрявыми волосами, одетый в летнюю полотняную пару цвета экрю и плетеные кожаные сандалии. В руках молодой человек держал барсетку и пальмовую ветвь.

— Мария Ивановна Сабельникова? — легким тенор­ком спросил он.

— Д-да, — с настороженной запинкой ответила Ма­рия Ивановна. Когда-то давным-давно один из друзей веселой юности соединил ее имя и фамилию в экзо­тическое «Марисабель», подразумевая черноглазую и черноволосую латинянскую внешность Маши. Экзо­тика прижилась, и Марией Ивановной ее звали только представители местного ЖКХ, которому она задолжала квартплату за полгода, и представители органов опеки и попечительства, которым Мария Ивановна задолжала хорошее воспитание своих детей. Марисабель даже не сомневалась, что на свете существует еще немало представителей чего-либо, которым она кругом должна.

Пришелец несколько растерянно оглядел захламлен­ный двор, покосившуюся дачку, мимозно-желтую «ше­стерку», стоявшую на фоне буйных бузинных зарослей, красивую, но изрядно замученную хозяйку, визжащую кучу-малу из черных лап, рыжих ушей, загорелых исцарапанных рук, коленок, щедро украшенных зе­ленкой, и подумал: «Содом и Гоморра!» — «А мы что говорили!» — ответили с забора кошки. «Попрошу не вмешиваться — у меня миссия!» — мысленно при­казал им молодой человек. «Знаем мы вашу миссию — запудрить мозги бедной девочке!» — усмехнулись кошки и поочередно зевнули. Кошки признают только одних ангелов в этом мире — самих себя.

Молодой человек цыкнул на нахалок и приступил к делу. Сперва он вынул из барсетки визитную карточ­ку и вручил ее Марисабель. «Гавриил» — элегантной вязью золотом было вытиснено на кусочке плотного, по-модному шершавого картона, а ниже, более мелким шрифтом — «Ангел».

— Радуйся, благодатная! Господь с тобою, благо­словенна ты между женами! — бодрой скороговоркой произнес Гавриил и протянул ей пальмовую ветвь.

В отличие от вас, Марисабель сразу поверила, что перед нею настоящий ангел.

Во-первых, в свободное от семейных хлопот время Мария Ивановна Сабельникова иллюстрировала дет­ские книжки в разнообразных маленьких издатель­ствах и мысли ее всегда бродили где-то в тридевятом королевстве, среди отважных принцев и капризных принцесс. Могущественные колдуны проносились мимо в блестящих черных машинах, рядом с ними сидели прекрасные феи, у колодца жила говорящая лягушка, под утро в окно стучался Финист Ясный Со­кол, мир кишел ведьмами, и иногда, когда от устало­сти Марисабель бросала кисть и всерьез подумывала о карьере менеджера по продажам, Дик Уиттингтон звал ее назад.

Во-вторых, Гавриил действительно был похож на ан­гела. Марисабель нарисовала бы ангела именно таким: с овальным фарфоровым лицом, длинным носом, ма­леньким ртом и кроткими серо-голубыми глазами под сонными веками. Она вообще легко и охотно верила в чудеса, чем, кстати, и объяснялось наличие у нее чет­верых детей от разных отцов.

— Но-но-но! — Марисабель решительно отклонила протянутую ей ветвь. — Вы что, с ума сошли? На что это вы намекаете?

Гавриил вздохнул. Он с самого начала предвидел сложности. Все-таки двадцать первый век, это вам не «до нашей эры». Народ уже не тот. Особенно женщины.

— Дух святой найдет на тебя, и сила Всевышнего осе­нит тебя! — подчеркнуто радостно произнес Гавриил.

Спасибо, меня уже осеняло четыре раза. — Марисабель скрестила руки на груди и кивнула на кучу-малу, энергично разламывающую старый облезлый венский стул. — Вам не кажется, что уже хватит?

Стул тем временем был растерзан на части, и никто не ушел обиженным. Все участники ухватили по кусочку. Самый лакомый — спинка стула — достался старше­му, восьмилетнему белобрысому Матвею. По крайней мере, так он считал, пока не выяснил, что просунуть голову между рейками спинки легко, а вот освободить ее можно, только оторвав напрочь саму голову.

Голова показалась Матвею ценной частью тела, по­этому он завопил басом «я застря-а-ал», выразительно поглядывая в сторону матери и ее гостя.

— Матюша! Иди уже сюда, горе ты мое! — топнула ногой Марисабель.

Матвей подошел и посмотрел на ангела. Ангел ему понравился, и, чтобы привлечь его внимание, Матвей затянул «застря-а-а-ал» еще громче.

Гавриил вздохнул и легонько коснулся спинки стула длинными перстами. Спинка немедленно разъялась на части и осыпалась на землю, освободив страдальца.

— Ух ты! — восхитился Матвей. Гость нравился ему всё больше.

Мальчик шмыгнул носом, уставился на ангела бле­стящими от любопытства глазами и приготовился к полноценному участию в беседе взрослых.

— А у нас есть черепаха Изя, — сообщил он. — Только она убежала.

— И ничего не убежала. Просто гуляет, и я знаю где. Матюша, нечего уши греть! Иди-ка ты отсюда! — снова топнула ногой Марисабель.

Матвей немедленно развернулся, помчался к крылеч­ку, схватил растрепанную книгу, лежавшую на ступень­ках, и вернулся к братьям.

— Что-то он сегодня слишком послушный. Не заболел ли? — озабоченно глядя вслед сыну, пробормотала Марисабель.

— Это временное явление, — успокоил ее ангел.

— И зачем он взял эту книгу? Это же «Наш человек в Гаване» Грэма Грина. Я ее сейчас читаю, — продолжала недоумевать Марисабель. — Книжка, конечно, хорошая, но, по-моему, ему еще рано.

— Сегодня это не Грэм Грин, — улыбнулся ангел. — Не беспокойтесь.

Матвей тем временем усадил братьев на скамейку, раскрыл книгу и, немного спотыкаясь, но в целом до­вольно бойко, стал читать вслух. «В то самое утро, когда папа Муми-тролля закончил мост через речку, малютка Снифф сделал необычайное открытие…» — донеслось до Марисабель.

— Ой! — обрадовалась она. — Спасибо, это моя лю­бимая про муми-троллей!

— И моя тоже. А я еще «Волшебную зиму» люблю, — признался Гавриил. — И «Опасное лето». Я вообще всё про муми-троллей люблю… — Он помолчал, кашлянул и продолжил: — Но вернемся же к нашему разговору. Э-э-э… неужели вам не хочется быть благословенной во всех народах на земле?

— Ничуточки, — посуровела Марисабель. — И во­обще, что,собственно, происходит?

Видите ли, мы решились на вторую попытку, — по­яснил Гавриил. — В прошлый раз все пошло не так и…

— «Не так» — это еще мягко сказано! — перебила его Марисабель. — Вы уж меня извините, но в прошлый раз у вас черт-те что получилось!

Гавриил болезненно поморщился:

— Прошу вас, не упоминайте всуе … э-э-э… другое ведомство.

— Ну, хорошо, безобразие у вас вышло в прошлый раз. Суть от этого не меняется. Совершенно дикая история! — продолжала возмущаться Марисабель. — Какие-то терновые венцы, кресты, бичевания… Это же сплошные ужасы!

— Вот поэтому мы решили всё исправить. В этот раз будет по-другому. Мир изменился к лучшему. Мы тща­тельно подготовились. Учтены все ошибки.

— И вы выбрали меня? Что за странная фантазия? А ничего, что для девы у меня слишком много недостатков, например четверо детей?

— В конце концов, общественные нормы морали за­метно смягчились, и было решено считать этот вопрос второстепенным.

— Спасибо, конечно, но все-таки: почему — я?

— Мы и сами того не ведаем! — с волнением вос­кликнул Гавриил. — Но все приметы, все тайные знаки указали на вас — звезда воссияет над вашим домом! Мы перепроверяли, мы консультировались! — Ангел развел руками, демонстрируя полнейшее недоумение. Понизив голос, он признался: — Мы даже гуглили!

— Пхе-е-е! — раздалось с верхушки забора. Уши Гавриила порозовели.

— Они гуглили, — задумчиво сказала Марисабель самой себе. — О темпора, о морес… Знаете что, Гав- рюша, мне скоро детей кормить, пойдемте в дом, там и поговорим. — Она заглянула в таз и вздохнула. Краси­вая мыльная пена исчезла, бриллиантики полопались, осталась только мутная сизая водица. — Ну вот, белье недостирано, и вода уже остыла.

— Это ничего, это я сейчас, — торопливо сказал Гаври­ил. Он окунул конец пальмовой ветви, которую все еще держал в руке, в таз и постоял так с полминуты. — Все, готово!

Вода в тазу стала кристально голубой, простыни — белоснежными.

— Ничего себе! — Тонкие брови Марисабель высоко взлетели. — Вы всемогущи?

Гавриил порозовел еще больше:

— У меня многое не получается. Я, видите ли, недавно в ангелах. Никакого опыта. Честно говоря, я даже не по­нимаю, почему для этой почетной миссии не выбрали кого-то более сведущего. Разве что имена совпадают.

— А я думала, вы тот самый… ну, который тогда…

— Нет, я не тогда. То есть тогда — не я. — Гавриил за­путался и замолчал.

Марисабель решила сменить тему:

— Давайте об этом позже, после обеда, а пока раз­весим белье — чего ему в тазу прохлаждаться?

Вдвоем, в четыре руки, они быстро украсили веревки между сараем и домом отлично выстиранным бельем. Простыни тут же надулись от гордости и стали похожи на паруса, наполненные ветром странствий и перемен. Марисабель поднесла край полотна к лицу и закрыла глаза — пахло кедром и ладаном.

Закончив, она и ангел пошли в дом. На крыльце, не сговариваясь, оглянулись.

В бузине, где-то среди пышных желтовато-белых соцветий, неутомимо щебетал певчий воробушек — славка.

— «А знаешь, — с выражением читал Матвей, — если подняться в воздух на много-много сот километров, небо там уже не голубое. Там, вверху, оно совсем чер­ное, даже днем».

— Это правда, — вдруг сказал Гавриил.

Марисабель посмотрела ему в лицо — оно было пе­чальным. Фарфор на нем потемнел, золото потускнело.

Собаки тихо сидели у ног детей и, склонив головы набок, тоже слушали Матвея.

2

В доме было светло, прохладно и, несмотря на неко­торый беспорядок, неожиданно уютно. Беленые до­щатые стены и потолок, распахнутые окна прикрывают подвязанные лентами ситцевые занавески в клетку, на громоздком исцарапанном ореховом комоде стоит же­стяное ведерко с полевыми цветами, архаичный буфет выкрашен в зеленовато-бирюзовый, филенки молоч­ного цвета искусно расписаны букетиками лаванды и веточками люцерны. Над большим обеденным столом висит круглая кованая люстра сказочной красоты — плети черных роз обвивают тележное колесо. Гавриил засмотрелся на нее.

— Это Матюшин отец делал, — пояснила Мариса­бель. — Он был очень хорошим кузнецом. На рождение сына выковал мне целый букет. Но однажды ему за ши­ворот попал горящий уголек, он пытался его вытряхнуть, выбежал из кузни, и больше его никто не видел.

Гавриил сочувственно помолчал и сказал:

— У вас очень мило. Немного напоминает Прованс.

— Вы заметили? — обрадовалась Марисабель. — Так и было задумано. Для обшарпанного, но с тради­циями дома нет ничего лучше, чем провансальский стиль, — засмеялась она. — А бабушкин буфет я сама расписывала.

— Очень хорошо получилось, — похвалил Гавриил. — Картину, наверное, тоже вы рисовали? — Он указал на висевший над диваном необрамленный холст.

На картине нервными густыми мазками была изо­бражена южная марина — почти всё пространство холста занимала лазурная скатерть моря, пестрая от разноцветных солнечных бликов, усеянная рыбацкими суденышками, и только в левом нижнем углу стояло кривоватое блюдо золотого песка, на котором раскром­санной халвой лежали охристые скалы.

— Нет, ну что вы, я так не могу. Это отец Марка писал, моего второго сына, он был очень талантливым худож­ником. Больше всего любил рисовать море. Однажды поехал на этюды с друзьями, но внезапно при полном штиле поднялась гигантская волна и унесла с собой Маркушиного папу. Больше я от него известий не получала.

Гавриил снова предпочел сочувственно промолчать.

Марисабель усадила ангела на диван, покрытый лоскутным одеялом, поставила перед ним стакан и бу­тылку минеральной воды, а сама принялась накрывать на стол.

— Я не пью, — поспешно сказал Гавриил.

— Это нынче у мужчин такая редкость, — заметила она.

— Вы не поняли. Я вообще не пью.

— Да всё я поняла, просто пошутила, — засмеялась Марисабель.

Ангел подумал и тоже рассмеялся.

Они принялись оживленно обсуждать всяческие сто­ронние темы, житейские пустяки, погоду, дороговизну первой черешни и первой клубники и проскочили бук­вально в миллиметре от видов на урожай озимых, но благополучно избежали этого и внезапно перешли на тему книжной иллюстрации: с Марисабель это случа­лось часто, она была из тех лесорубов, что продолжают валить деревья даже во сне. Она принесла и показала Гавриилу альбом с иллюстрациями Чарльза Робинсона к «Виндзорским проказницам», и ангелу все очень по­нравилось. «Легкая рука», — отозвался он.

Быть может, потому им так легко разговаривалось, что никому не хотелось возвращаться к причине явления Гавриила, хотя оба понимали, что это неизбежно.

Марисабель казалось, что она внутри мыльного пузы­ря — хрупкое равновесие опустилось на маленький дом и укрыло его радужной сферой, но одно неловкое касание — и защита разлетится брызгами-невидимками. А сейчас так хорошо: на дворе — начало лета, на календаре — вы­ходной день, и завтра будет выходной, дети на свежем воздухе читают умную и добрую книжку, за столом сидит ангел и ведет себя как интеллигентный человек.

— Мне так нравятся ваши звуки, — признался ангел. — Просто наслаждение.

— А что с нашими звуками? — удивилась Марисабель, расставляя на столе посуду.

— Там, откуда я прибыл, всегда тихо. Слишком тихо. Другие не замечают, а меня это мучает. Мне стыдно, но мне нравится гроза, когда гром грохочет. Я сейчас сижу и слушаю музыку: вот вы положили ложку на та­релку — она звучит тонко и звонко, а крышка кастрюли лязгает более низким звуком. Целлофановая обертка, из которой достают салфетки, издает царапающий ше­лест, нож, когда вы резали зелень для салата, так бойко звучал… и пение этой птички…

— Славки, — подсказала Марисабель. — Я хорошо разбираюсь в птицах. Отец Лукаса, моего третьего сына, был орнитологом. Но однажды осенью огромная птичья стая, улетавшая на юг, подхватила его и унесла в жаркие страны.

— И больше вы его не видели, — догадался Гавриил.

Ни разу. Так что вы там говорили про славку?

— Да-да, пение этой птички представляется мне в виде золотой сетки, которая всё плывет и плывет по воздуху, то выше, то ниже, и никак не может опуститься.

— Вам, Гаврюша, стихи надо писать. Вы не пробовали?

Гавриил смутился:

— Признаться, я иногда думаю, что когда-то я был поэтом… или музыкантом… или художником. Не знаю, достаточная ли это причина для подобного утвержде­ния, но мне всегда настолько не хватает звуков, красок, осязаний, ощущений, что невольно на ум приходит мысль создать что-то новое самому. Вы извините, я как-то сумбурно и непонятно высказываюсь, но всё это оттого, что вслух я этого никогда не говорил.

— Ну, почему же, — возразила Марисабель, двумя вилками перемешивая салат, заправленный маслом, лимонным соком и перцем. — Напротив, всё очень даже понятно. По-моему, это и есть основная причина для творчества. К примеру, отец Ивана, моего младшего, был музыкантом. Тоже всегда и везде ловил звуки, и всегда ему их было мало. А однажды он увидел, как крыса идет по улице и играет на золотой дудочке. Так и ушел из нашего города вслед за крысой.

— И больше вы с ним…

— Отчего ж. Виделась пару месяцев назад — ездила в Москву по делам. Так и живет с той крысой. А вот вы сказали, что когда-то кем-то были. Вас разве не Он создал? — И Марисабель кивнула вверх.

— Он создал всё, — твердо сказал Гавриил. — Но материал для всего и вся — это эманации человеческих душ, из этого Он сотворил и продолжает сотворять всё вокруг, как духовное, так и материальное.

— Вот как? — задумалась Марисабель. — Теперь я понимаю, почему этот мир иногда такой странный.

Гавриил пожал плечами:

— А больше не из чего. Знаете, как в одной старой песне поется: «Я тебя слепила из того, что было». К сожалению, мало кто прослеживает связь и понимает меру ответственности перед Вселенной. Люди сами поставляют негодный материал для возведения сво­его же мироздания — и оно начинает разрушаться, в то время как путь к спасению совсем рядом. — Ангел повертел в руках стакан, потом продолжил: — Закон любви действует, как действует закон гравитации, независимо от того, принимаем мы это или нет. Это не я сказал, это Махатма Ганди. Вот поэтому нам нужен человек, с помощью которого понятие все­ленской любви будет вложено человечеству прямо в сердце.

— Э-э-э… По-моему, про ответственность куча на­рода уже пыталась сообщить. Убил бабочку — полу­чил плохого президента, и всё такое, — нахмурилась Марисабель, уловив, что ангел пытается свернуть на проторенную дорожку.

Истина на самом деле проста. Многие ее чувствуют инстинктивно и пытаются, как могут, выразить. Но дела идут настолько скверно, что обычный человек тут уже не поможет. Нам нужен Царь царей, Князь мира, Отец вечности, Мессия, наделенный неодолимой харизмой, пылкой страстью, способный объять силой своей души весь свет! Для этой личности Он собрал всё лучшее, что только смог найти, — это будет воистину божественное творение!

Марисабель поняла, что пришла горькая пора рас­ставить все точки над «i». Она отложила в сторону по­ловник, которым размешивала суп в кастрюле, маши­нально сняла с себя передник и встала перед ангелом, сверкая черными глазами и вибрируя от внутреннего волнения, как маленькая хрупкая стрекозка, зависшая над озерной водой.

— Я категорически против вашей авантюры! Мес­сианство — опасная стезя. Какая нормальная мать пожелает своему сыну такую судьбу? Вы что, людей не знаете? Вы мне тут Ганди цитировали. И чем всё для него закончилось? Он вкладывал любовь в чужие сердца, а в свое получил пулю. Все истории с мессиями заканчиваются одинаково. Вы сказали, мир изменил­ся к лучшему. Что-то не похоже. Разве что Уголовный кодекс появился — единственная на мой взгляд при­чина, почему у нас в ходу больше терновые венцы, чем бичевания с распятиями. Нет уж, найдите кого-нибудь действительно сильного, мудрого, способного воспи­тать того, кто сумеет переломить скверную тенденцию, а я подчас бываю удивительно глупа и неловка, у меня куча недостатков. Так и передайте — я отказываюсь!

Марисабель перевела дух и приготовилась выдержать длительную осаду, но Гавриил посидел в молчании, потом решительно налил в стакан воды, выпил до дна и, опустив золотистую голову, пошел к выходу. Дверь сама открылась перед ним.

— Мне очень жаль, — сказала ему вслед Мариса­бель. — Вы залетайте как-нибудь. Было очень приятно, но, честное слово, вы не того человека выбрали.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — непонятно от­ветил Гавриил и, не оборачиваясь, вышел.

Дверь закрылась.

Марисабель постояла еще какое-то время, озада­ченно глядя на дверь. Откуда взялось это странное ощущение, что в комнате только что кто-то был? Может, из-за незнакомого запаха, повеявшего неизвестно от­куда? Пахло приятно, но странно, так пахнут церковные свечки из настоящего воска. И чувство утраты — откуда оно взялось? Она в недоумении взяла со стола стакан, осмотрела его, повертела в руках и отнесла в мойку. Бутылку с минеральной водой убрала в холодильник. Снова оглядела пустую комнату, потом тряхнула головой и принялась нарезать хлеб.

На крыльце сидели две распушенные от негодования кошки и преграждали Гавриилу проход.

— Ты не сказа-а-а-ал ей! — обвиняюще начала одна из них.

— Она не зна-а-а-ает, что это было не предложение! — подхватила другая. — Ты не сказал ей, что пришел с простым извещением о свершившемся факте, как было две тысячи лет назад!

— Я не смог, — глухо пробормотал Гавриил и опустил голову еще ниже. — У меня язык не повернулся. Мне стало ее жалко. Поэтому я сделал так, чтобы Маша забыла о нашей встрече. Пусть пришлют кого-нибудь другого, а у меня не получилось.

— Он не смог! — фыркнула первая кошка.

У него язык не повернулся! — потрясла лапой вторая. — А если больше никого не пришлют, она так и останется в неведении и быстренько придумает историю про то, как налетел ураган и унес папашу ее последнего ребенка в страну Оз?

— И больше она его никогда не видела, — продолжили из лопухов скрипучим старческим голосом.

— Или того хуже, — язвительно сообщила первая кош­ка, — чтобы поддержать традицию, они выдадут ее за соседа, заслуженного пенсионера Иосифа Яковлевича!

— Я с самого начала знал, что миссия невыполнима! Я не умею убеждать в том, в чем я сам не уверен! — в от­чаянье заплел пальцы Гавриил. — Но что я мог сделать?

— Конечно-конечно, — холодно ответили кошки. — Мы понимаем. Как же можно было упустить такую возмож­ность — хоть на несколько часов вернуться на землю! Мы всё слышали: ах, какие птички, ах, какие картинки!

— Наверное, во мне какой-то дефект, — грустно при­знал Гавриил. — Мне и правда больше на земле нравит­ся. Но задумано такое великое дело, и оно начинается с какой-то страшной ошибки. Не тот человек, не тот ангел. Я попробую поговорить там, наверху. Не знаю что, но я что-нибудь сделаю. Прощайте.

— А мы уже знаем, что сделаем, — мурлыкнули кошки и, благодушно улыбаясь, проводили взглядами Гаврии­ла, взмывшего к облакам прямо с крыльца.

— И что же теперь будет? — проскрипели лопухи.

— Мы, кошки, спокойно прогуливаемся по обоим, как они их называют, «ведомствам», не боимся ни бога, ни черта и тоже кое-что можем. Нам плевать на человече­ство в целом, но мы привязаны к этой дурочке, поэтому мы внесем свои коррективы в эту рождественскую исто­рию. Может быть, на этот раз всё будет лучше.

В тот же вечер кошки пришли к Марисабель и всю ночь лежали рядом с ней, положив лапы ей на живот. Всю ночь исправно тарахтели маленькие моторчики, пелась колдовская песенка, светились фосфорным светом прищуренные глаза, а утром кошки спрыгнули на пол, устало и сладко потянулись и сказали: «Ну-с, теперь посмотрим. Может быть, это что-то изменит».

3

Через девять месяцев, в первый день весны, Мария Ивановна Сабельникова родила маленькую спокойную девочку, которая удивила всех умением улыбаться с первых дней жизни и которую назвала Кристиной. Кош­ки были счастливы и не отходили от колыбели.

А еще через некоторое время случилось с Мариса­бель странное: в один из длинных и ранних мартовских вечеров начало ей мерещиться пение славки, да такое отчетливое, что избавиться от него не представлялось никакой возможности. И с неодолимой же силой — и непонятно зачем — потянуло Марисабель съездить на дачу, на которой она не была с прошлой осени. Ужасаясь своему безумному поступку и ощущая себя преступной матерью, она бросила недоделанный заказ, оставила Кристину с бутылочками молока и сыновей с безлимитным Интернетом на попечение доброго соседа, заслуженного Иосифа Яковлевича, прыгнула в желтую «шестерку», которая на удивление сразу завелась, и по весенней распутице помчалась на дачу.

За городом снег был еще в силе, сугробы стояли на­смерть, и Марисабель, только войдя во двор, увидела, что на заснеженном крыльце дачки раскинув руки, лицом вниз лежит человек. Она подбежала, увидела свет­лое, но изрядно перепачканное грязью длинное пальто, с усилием перевернула лежавшего и разглядела, что это кто-то ей незнакомый, с длинными спутанными волнистыми волосами, с бледным осунувшимся лицом бродяги, на котором пробивалась редкая золотистая щетина, и страдальчески сжатыми губами. Марисабель потрясла его за плечи, нерешительно похлопала по щекам, поняла, что у незнакомца жар, но вдруг он от­крыл глаза, оказавшиеся серо-голубыми и совершенно сумасшедшими, посмотрел на Марисабель и счастливо засмеялся.

— Маша! — сказал он. — Маша, а я теперь падший! Ты прости, что я так долго, — я ведь упал под Барнаулом!

От волнения даже не удивившись, откуда он знает ее имя и при чем здесь далекий Барнаул, Марисабель беспомощно огляделась по сторонам, но в этот будний день дачный поселок был совершенно пуст. Тогда она отперла дверь и волоком затащила мужчину в дом. Тот продолжал бредить, хохотал и сообщил ей, что он теперь пишет стихи.

— Это замечательно, — соглашалась Марисабель, рас­тапливая печку припасенными с осени поленьями. — Но давайте лучше как-нибудь потом. Сейчас вам лучше помолчать. Нам ведь еще выбираться отсюда надо.

— Я тебе обязательно всё прочту, — страстно обещал падший незнакомец, — вот только пойму, с чего начать…. — И он вдруг начал что-то торже­ственно бормотать, растягивая слова на манер Беллы Ахмадулиной, потом уверял, что это про Машу: шагрень-эбен-и-пергамон-к-тебе-пришли-с-востока-заслышав-звездный-перезвон-издалека-далёка…

Потом Марисабель отыскала в буфете немного конья­ка, оставшегося во фляжке, заварила чай с душицей, добавила коньяк в чай и влила эту смесь в горячечного поэта. Только тогда он немного угомонился, перестал осыпать Марисабель красивыми, но загадочными фра­зами и через некоторое время смог, опираясь на нее, доковылять до машины.

В машине незнакомец сказал, что его зовут Гаврии­лом, но ему всегда казалось, что раньше его звали Алек­сандром, после чего намертво уснул, и потребовалось немало сил, чтобы разбудить его, когда они наконец доехали до дома.

И они были очень, очень счастливы — еще целых тридцать три года.

Юлия Тышкевич

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>