Профессор Верейский

профессорЛитературный сценарий

Современная наука отрицает возможность создания машины времени. Но чего нельзя науке, то можно литературе. Литературная машина времени создана уже давно — называется она научной фантастикой. Обычно на этой машине совершают далекие путешествия — на расстояния в сотни и тысячи лет. Тогда машина времени подобна межзвездному кораблю — она открывает иные миры. Однако той же машиной можно воспользоваться как трамваем или автобусом и проехать на ней лишь одну-две остановки, собственно говоря, даже не в завтрашний день, а в «завтрашнюю» минуту. Подобное путешествие вам предстоит сейчас совершить.

Литературный       сценарий Льва Остермана «Профессор Верейский» находится где-то на границе между научно-фантастическим и научно-художественным произведением.

Это рассказ об ученых нашего времени, о том, как они думают, что делают в своих лабо­раториях.

Автор публикуемого сценария — не профессиональный литератор, а биофизик — научный работник одного из академических институтов.

Битком набитый пассажирами автобус подруливает к остановке. Ирина выска­кивает первой, быстро идет по тротуару. Она направляется к пятиэтажному зданию с колоннами, стоящему в глубине палисадника за высокой чугунной решеткой. На мгновение задержалась перед солидной, золотом по черному вывеской «Институт био­логических проблем Академии наук СССР». Решительно вошла в распахнутые ворота, поднялась по ступеням к тяжелой дубовой двери, с трудом отворила ее.

Большой, отделанный под белый мрамор вестибюль института разделен надвое не­высоким деревянным барьерчиком. У прохода столик. За ним пожилой строгий вах­тер. Ирина подходит к нему.

Ирина. Мне к профессору Верейскому.

Вахтер. Пропуск заказан?

Ирина. Не знаю. Профессор просил меня приехать к трем.

Вахтер. Как фамилия ваша?

Ирина. Трошина.

Вахтер листает бумажки. В вестибюль спускается Слава. Он подходит к барь­ерчику, где его ожидает по эту сторону тощий юноша в очках. Слава протя­гивает ему бумагу.

Слава. Все в порядке. Езжай прямо в «Буревестник» и выдирай еще одну путевку в «Алибек» на третью смену. Наша альпсекция недополу­чила по разнарядке, так что требуй! Без дураков!..

Тощий юноша в очках. Я их возьму за горло. (Уходит).

Вахтер. Нету на вас пропуска. Звоните в лабораторию. Постойте-ка! (Обращаясь к Славе). Вы у Николай Сергеича работаете?

Слава. Да.

Вахтер. Вот к нему пришли.

Слава. Пропустите пожалуйста.

Вахтер. Пропуск надо выписывать. Порядка что ли не знаете? Лад­но уж, раз к Николай Сергеичу — идите.

Слава и Ирина поднимаются по широкой лестнице на второй этаж.

Слава. Шеф на Ученом Совете. Должны скоро кончить. Лучше все­го ловить его здесь, а то забудет про вас и исчезнет.

Ирина. Я никогда не видела профессора. Как его узнать?

Слава. Очень просто. Он совсем седой, белый. Нe спутаете. Ну, я пойду.

Ирина. А других седых нет?

Слава. Другие в основном лысые.

Ирина молча кивает.

Слава. (Топчется на месте, поглядывая на Ирину). Так я пошел… Ирина (улыбаясь). Спасибо.

Слава уходит. Ирина остается в холле. У стен диванчики и кресла под парусино­выми чехлами. В глубине холла дверь с табличкой «Директор Института член-корр. АН СССР А. С. Кочин».

Рядом с дверью доска приказов. На ней много мелких бумажек и одно крупное объявление: «28 июня, в среду, в кабинете директора состоится расширенное заседа­ние Ученого Совета. Повестка дня: утверждение перспективных планов работы».

По холлу проходят сотрудники. Поодиночке — быстро, парами — медленнее. Стайка лаборанток в белых халатах смеется над чем-то явно не научным. Из группы более солидных сотрудников доносятся обрывки разговора.

— Чепуха! Как можно планировать науку на шесть лет вперед? Ты знаешь, какие опыты будешь ставить через три года?

— Что через три! Через год все может измениться в зависимости от результата, который я получу завтра.

— Подождите. Ведь никто не просит перечислять опыты. Речь идет об основных направлениях…

— Но от меня требуют цифры расходов на оборудование, матери­алы и зарплату сотрудников. А если в будущем году по ходу дела мне вдруг потребуется уникальный…

— Вам дадут денег из резерва дирекции.

— Нет, вы меня не убедите…

Кабинет директора. За длинным столом сидят члены Совета, у стен — сотрудники из числа ведущих. Во главе стола Кочин, по правую руку от него ученый секретарь института Юрий Владимирович. Он садится, держа обеими руками толстую пачку бумаг. Такие же пачки у членов Совета. Ни одного равнодушного лица. Всеоб­щее оживление. Возгласы: «Однако!», «Ну и ну», «А как же вирус саркомы?».

Кочин. Тише, товарищи. Судя по шуму, предлагаемая профессором Верейским тема вызывает живой интерес. Но прежде чем обратиться к ней, я хотел бы спросить — у вас, Николай Сергеевич… Почему вы не сочли возможным включить в план традиционную для вашей лаборато­рии работу по исследованию вируса саркомы у мышей?

Верейский. Я наблюдаю за этой работой уже два года и пришел к выводу, что она себя исчерпала. Найденный восемь лет назад профессором Чекалиным вирус уже изучен досконально, но что с ним де­лать дальше? У человека ничего подобного обнаружить не удалось. Ва­лерий Нифонтович, который ведет у нас эту тему, может за полгода подготовить большую итоговую статью в «Успехи вирусологии» и на этом надо ставить точку. На шестилетие здесь планировать нечего.

Чикин. Не вашему ли скептическому отношению к вирусной тематике следует приписать уход из лаборатории Готовцевой и Верещагиной? Старейшие сотрудники, ближайшие помощники покойного Николая Пав­ловича Чекалина!

Верейский. Я не скрывал своей точки зрения на эту работу, коль скоро она у меня определилась. Впрочем, работать я им не мешал — тема стояла в плане и обеспечивалась в меру наших возможностей.

Кочин. Вряд ли стоит сейчас обсуждать это. Возможно также, что вы правы и через некоторое время тему придется свернуть. Но почему ее надо исключить из шестилетнего плана? Простите, не понимаю. На­оборот! Ведь она будет заканчиваться именно в это шестилетие. И вы сами говорите, что вирус изучен досконально, будет итоговая статья, завершающая целое большое исследование…

Юрий Владимирович. Это крупный козырь и для лаборатории и для всего института.

Кочин. Конечно. И здесь мы уверены в результате. А составляя наши планы, мы должны думать о том моменте, когда с нас спросят их исполнение.

Верейский (пожимая плечами). Как угодно. Можно и включить.

Кочин. Отлично. Включаем. Юрий Владимирович, согласуйте потом с Николаем Сергеевичем формулировку.

Юрий Владимирович. Может быть, не стоит указывать более ранние сроки окончания? Если выполним досрочно, бранить нас за это, вероятно, не будут?

Снякин. Безусловно.

Кочин. Теперь, Николай Сергеевич, относительно темы, которую вы предлагаете. Вы прекрасно знаете, что все мы с глубоким интересом относимся к вашим, я бы сказал, дерзновенным замыслам. Мы помним, с. каким энтузиазмом поддерживал ваши начинания Владимир Никола­евич. Действительно, что может быть более важным и, так сказать, более волнующим, чем проблема, которой вы заняты. Поверьте, мы все здесь жгуче заинтересованы в ее решении. И ваш покорный слуга (улы­бается) наверное, и Антон Васильевич… (Чикин сердито приглаживает волосы на затылке). И Антон Степанович… (Снякин, насупясь, кивает). Но насколько реальны перспективы этого решения? Насколько нам известно, обнадеживающих экспериментальных данных пока нет, да трудно их и ожидать за два года. Или я ошибаюсь и что-то уже наме­тилось?

Верейский. Нет, не ошибаетесь. Успехами пока похвастать не мо­жем. Надежды есть. Планы дальнейших экспериментов есть. Но за сроки поручиться не могу. Так же, как и за то, что весь замысел не ока­жется ошибочным. Это поисковая работа. Мы так и планируем ее.

Кочин. А что если мы запишем работу в наш внутренний институт­ский план, так сказать для себя? А на «внешний рынок» давать ее пока не будем? Нет возражений?

Верейский. Нет.

Чикин. Есть! Разрешите мне, Александр Степанович. Внутренний план — это тоже деньги, аппаратура, люди, наконец. У нас нет основа­ний подвергать сомнению исследования, которыми занят Николай Сергеевич. Но у нас, точно так же, нет пока оснований и для включения их пусть даже в институтский план. Может быть, попросим Николая Сергеевича подробно сообщить нам о том, что сделано за два года и как лаборатория планирует дальнейшие исследования?

Снякин. Профессор Чикин безусловно прав. Да и сам Николай Сер­геевич не отрицает, что его так сказать «вольный научный поиск» мо­жет, вообще говоря, привести в тупик. Чтобы санкционировать продол­жение этого «поиска» Ученый Совет должен все-таки получить в свое распоряжение достаточно веские обоснования.

Маршак. А что уважаемый Антон Степанович считает достаточным обоснованием? Двух лет едва ли достаточно даже для того только, что­бы разведать подходы к такой колоссальной и новой проблеме. Раз уж мы с самого начала согласились с ориентацией лаборатории Николая Сергеевича на исследования в этом направлении, то надо дать им воз­можность спокойно работать. И не дергать их раньше времени.

Шум. Реплики: «Категорически с вами не согласен…». «Совершенно верно. Поддер­живаю». «А если мы все потребуем права на вольный поиск?». «Обсуждение конкрет­ных перспектив работы только поможет…».

Кочин. Тише, товарищи. Может быть, послушаем мнение секретаря партийного бюро. Прошу вас, Николай Иванович.

Николай Иванович. Прав профессор Маршак — нужно всячески поддерживать наших товарищей, которые ведут, если можно так выра­зиться, разведку на самом переднем крае. Дергать их раньше времени не следует. Но и профессор Чикин тоже прав. Мы должны иметь воз­можность составить наше коллективное мнение о том, в правильном ли направлении ведется разведка… У меня вот какое предложение. Давай­те подождем еще год. В план, даже внутренний, работу включать пока не стоит, а будущим летом послушаем подробный доклад Николая Сергеевича о ходе исследования. Тогда и будем решать…

Кочин. Как, товарищи? Предложение, по-моему, разумное. Я бы рекомендовал принять его. Нет возражений? Отлично. Через год, Нико­лай Сергеевич, ждем вашего подробного сообщения. А пока работайте спокойно… Разрешите перейти к следующей лаборатории. Юрий Влади­мирович, прошу вас.

Юрий Владимирович поднимается, держа обеими руками толстую пачку бумаг.

Снова холл. На стенных электрочасах половина пятого. Спешат лаборантки, уже без халатов. Из-за двери в глубине холла слышны голоса, скрежет передвигаемых сту­льев. И р и и а встает с диванчика. Дверь отворяется, из нее толпой, разминаясь и громко разговаривая, выходят научные сотрудники. За ними более степенно идут члены Ученого Совета. Ирина всматривается, увидела Верейского, подходит к нему.

Ирина. Простите, профессор. Моя фамилия Трошина. Я вам звонила сегодня…

Верейский. Трошина? А, да-да! Долго ждали? Слушаю вас.

Ирина. Видите ли… Я кончила по кафедре биохимии. У меня нет рас­пределения — я на вечернем. Больше всего я хочу работать у вас… Верейский. А что вы, простите, умеете?

Ирина. Я три года лаборанткой работала. У профессора Полякова… Он и посоветовал мне прямо к вам обратиться… Если не нужны лабо­ранты, могу препаратором…

Верейский. А вы знаете, чем мы занимаемся?

Ирина. Конечно. Я все ваши статьи прочла. И ту… Сорок седьмого года…

Верейский. С той поры сдвинулось не так уж много. Мы все еще ищем подходы. А искать подходы, знаете ли, можно и десяток лет. Про­бовать методику за методикой. Обычная биохимическая кухня — до­вольно, между прочим, однообразная. А результаты, как правило, от­рицательные.

Ирина. Терпения у меня хватит.

Верейский. Так, так… Значит, вы знаете, чем мы занимаемся… А что вы все-таки знаете? Может быть, присядем?

Верейский и Ирина садятся на диванчик.

Ирина. (глядя в одну точку, как на экзамене). Необратимые измене­ния клеток, характерные для их старения, например, замедление про­цессов обмена и обновления, наблюдаются практически одновременно во всех клетках нашего организма. Между тем, вне организма, на пита­тельной среде удается культивировать клетки некоторых тканей неогра­ниченно долго. Если условия дыхания и питания не изменяются, то эти клетки живут, размножаются, а следовательно, обновляются с по­стоянной скоростью; торможения этих процессов не происходит. То есть такие, независимые от организма клетки фактически не стареют. Пра­вильно?

Верейский. Так. Правильно.

Ирина. У профессора Полякова ставились такие опыты… Но в живом-то организме клетки стареют, хотя условия их дыхания и питания тоже неизменны. Отсюда мы делаем вывод…

Верейский. (улыбаясь). Кто это мы?

Ирина. Мы — это вы.

Верейский. Так, так…

Ирина. Отсюда мы делаем вывод, что старение есть функция организ­ма как целого. Организм как-то управляет этим процессом, как-то отдает приказ о торможении жизненных функций клеток, о постепенном снижении темпов их обновления.

Верейский. Каким же образом он отдает этот приказ?

Ирина. Его разносит кровь — в виде особого белкового вещества — специфического «гормона старости»… Одного я только никак не пойму: зачем организму вырабатывать вещество, которое его самого постепен­но убивает?

Верейский. С точки зрения данного индивидуума это бессмысленно. Но зато очень осмысленно с точки зрения вида, его приспособления к изменениям условий существования. Можно сказать, что смерть — ин­струмент улучшения вида в процессе эволюции и в этом смысле она — двигатель биологического прогресса.

Ирина. Все равно не понимаю. Смерть — и прогресс… Не понимаю… А как же бороться с «гормоном старости»?

Верейский. Прежде его надо обнаружить, потом выделить, потом посмотреть — чего он не любит. Главное — обнаружить. Для этого у нас есть пока только один путь…

Ирина. Какой?

Верейский. Терпеливо и тщательно сравнивать белковый состав крови молодых и старых животных одного вида.

Ирина. И найти белок, которого нет у молодых?

Верейский. Прежде всего. И не думайте, что на фоне множества прочих белков крови легко обнаружить малую примесь еще одного бел­ка. Во всяком случае за два года нам этого сделать не удалось… (Пауза). Но если и удастся, то нужно еще будет доказать, что это не просто побочный продукт старения, а именно наш гормон… (С горечью). И все это за один год…

Ирина. Почему за год?

Верейский. Таковы обстоятельства… Хотите посмотреть нашу лабо­раторию?

Ирина. Очень!

Верейский. Пойдемте. (Уходят по коридору).

Верейский и Ирина входят в лабораторию.

Светлая комната. Два больших окна. По стенам и в середине химические столы, полки с посудой и реактивами. Вытяжной шкаф, холодильник, аналитические весы, спектрофотометр. На столах множество хроматографических колонок разных размеров, коллекторы фракций, микронасосы. Некоторые из них работают. На одной из стен гри­фельная доска для семинаров. У окна большой письменный стол, полка с книгами. Очень чисто. В комнате один Слава. Он наполняет колонку.

Слава. Ну и долго вы заседали, Николай Сергеевич! Чем кончилось? Верейский. Год можем работать спокойно.

Слава. И то хлеб.

Верейский. Вот познакомьтесь. Это…

Ирина. Мы уже немного знакомы.

Верейский. Тем лучше. Мне придется оставить вас на полчаса. Слава покажет вам все — он у нас мастер на все руки — физик, биохимик, механик.

Слава. Вы из «Комсомолки»?

Ирина. Не угадали.

Слава. Что же вас интересует? (Продолжает между тем набивать колонку. Заливает в нее порциями белую, хлопьевидную жидкую массу и каждую порцию спрессовывает давлением воздуха с помощью груши от обычного пульверизатора).

Ирина. Ваша кухня. Что это вы делаете?

Слава. Стараюсь набить поплотнее эту чертову трубку.

Ирина. Чем?

Слава. Целлюлозой. Не простой, конечно, а специально обработанной. На ней повсюду нацеплены положительно заряженные группы атомов. Диэтиламин, но это неважно… Важно, что эти группы положительно заряжены и прочно связаны с целлюлозой… Что-нибудь поняли?

Ирина. Давайте дальше.

Слава. Когда я размачиваю целлюлозу в воде и набиваю этой массой хроматографическую колонку — ну вот эту трубку, то получается такая увлекательная штука. Вот посмотрите. (Переходит к другой, уже рабо­тающей колонке. Ирина идет за ним). В этом стаканчике плазма мы­шиной крови. Она не красная, потому что красные кровяные шарики мы осадили на центрифуге и отбросили. Осталась плазма и в ней все растворенные в крови белки. Это понятно?

Ирина. Ага. Центрифуга — это вроде тех, на которых космонавтов тренируют.

Слава (усмехается). Только поменьше. Ну вот. Этот насосик непре­рывно подает плазму на колонку сверху (показывает). А внизу вытека­ет солевой раствор, в котором белков нет — они задерживаются на целлюлозе, как говорят «садятся» на колонку.

Ирина. За счет электрического взаимодействия?

Слава (удивлен). Да. На поверхности белковых молекул есть отри­цательно заряженные группы атомов. Они притягиваются к неподвиж­ным положительным ионам, закрепленным на целлюлозе, и весь белок к ней прилипает — сорбируется.

Ирина. Но ведь все белки крови сидят на колонке вперемешку. Где же разделение?

Слава. Это следующий этап. Хотя сидят белки вперемешку, но одни — более прочно, другие — менее прочно.

Ирина. В зависимости от числа отрицательных зарядов на их поверхности?

Слава (смотрит подозрительно). Вы химик?

Ирина. Вторая попытка…

Слава. Ладно. Поехали. Колонка загружена. Начинаем вымывание белков из колонки. Кислотой. Отрицательно заряженные ионы кислоты вытесняют белки обратно в раствор, и они один за другим с током жид­кости выходят из колонки… И вот сюда собираем. Для каждой фракции отдельная пробирка (показывает коллектор-диск, на котором установ­лено в гнездах множество пробирок. В одну из них капает жидкость из колонки). А это портрет плазмы. В натуральную величину. (Показывает висящую на стене диаграмму.) Каждое деление по горизонтали — одна фракция, ну просто номер пробирки. А по вертикали — концентрация белка в этой пробирке. Вот первые пять пробирок пустые, в них белка нет. В шестой он появляется, в седьмой больше, в восьмой еще больше, а потом концентрация уменьшается и в двенадцатой снова пусто. Зна­чит, с шестой по одиннадцатую фракцию выходил с колонки первый белок. Точки, соответствующие его концентрациям в этих фракциях, соединяем плавной линией. Получается белковый пик — портрет белка номер один.

Ирина. Который заряжен слабее, чем все остальные и вымывается первым?

Слава. Все-таки вы — химик… Или, на худой конец,— биохимик.

Ирина. Почти прямое попадание. Биофак окончила. Месяц назад. А почему, собственно,— на худой конец?

Слава. Лучше бы физический. А теперь куда?

Ирина. К вам хочу.

Слава. Я — за. Вам шеф рассказывал, зачем мы разделяем белки? Ирина Да.

Слава. Так вот. С тех пор, как методика и все условия у нас отработа­ны, всегда появляются эти двадцать шесть пиков — двадцать шесть раз­ных белков. Поначалу мы ждали, что у старых мышей будет на «портре­те» одним пиком больше. Дудки! Те же двадцать шесть. Или гормона старости вовсе не существует, или он спрятался в каком-то пике вместе с другим белком. А. может, их там несколько. Попробуй, отыщи!

Входит Верейский.

Верейский. Жалуется на жизнь?

Ирина. Немножко.

Верейский. А если я скажу, что в институт прибыл сцинтилляционный счетчик излучения и что директор на некоторое время решил его отдать нам?

Слава. Ур-ра! Слава нашему директору! Николай Сергеевич, а что это он так расщедрился? И что значит на некоторое время?

Верейский. Прибор предназначается для нового корпуса, а пока корпус не готов, мы можем его осваивать с пользой для себя и для института. Благо у нас такие могучие физико-технические кадры, как ты и Миша.

Слава. Мудро.

Верейский. Так что забирайте прибор со склада прямо завтра с утра. Пока начальство не передумало.

Слава. Будет сделано!

Верейский (Ирине). Слава познакомил вас с нашей методикой? Ирина. Да.

Верейский. Еще не раздумали?

Ирина. Нет.

Верейский. Подумайте до завтра. Еще раз честно вас предупреж­даю: работы будет очень много, гораздо больше, чем надежд на быстрый успех. Кстати, диссертацию обещать не могу. Для защиты нужны положительные результаты. Отрицательные там не котируются… Вы с мамой живете?

Ирина. С мамой.

Верейский. Вот и посоветуйтесь с ней.

Из дверей института выходят Слава с Ириной, идут к автобусной остановке. Ирина. До чего здорово, все-таки!

Слава. Еще бы не здорово! Шеф вынашивал это полжизни. После той самой сессии ВАСХНИЛ его заставили уйти из института. Препода­вал в ветеринарном техникуме. В Тюмени. Там все и подготовил. Вплоть до рецептов ионообменников. Вплоть до прописей отдельных опытов.

Ирина. А как ему удалось вернуться?

Слава. Владимир Николаевич вытащил. Бывший наш директор. В прошлом году ушел на пенсию. Молодец, старик. Шеф рассказывал, что он ему все эти годы регулярно высылал журналы, наши и иностранные — названий двадцать. И (прописку московскую выхлопотал. Любимый ученик — вроде сына.

Ирина. Столько времени пропало…

Слава. Теперь будем наверстывать!

Подошел автобус. Слава и Ирина садятся в него.

Верейский поднимается по лестнице старого дома. Звонит. Дверь открывает его жена Татьяна Григорьевна.

Татьяна Григорьевна. Наконец-то. А у нас гости. Витя. Прямо из Праги.

Из прихожей распахнута дверь в гостиную. Посередине гостиной большой круглый стол. По множеству стульев можно догадаться, что в этом доме часто и помногу бы­вают гости. На столе видавший виды чайник, разнокалиберные чашки, вероятно, да­реные и памятные, коробка пастилы, баночка варенья. За столом друг детства Верей­ского журналист Виктор Петрович.

Виктор Петрович. Привет, старый грешник! Танечка говорит, опыт у тебя. Знаем мы эти опыты! С какой-нибудь лаборанточкой любезничал. Скажешь, не угадал?

Верейский. Как в воду смотрел. Однако после такого утомительного занятия чайку попить хорошо. Сейчас, только руки помою.

Идет в ванную. Татьяна Григорьевна приносит ему чистое полотенце.

Верейский. Спасибо, милая.

Татьяна Григорьевна. Что-нибудь случилось?

Верейский. Ничего непредвиденного. Заседали целый день. Утвер­ждали планы на шестилетие.

Татьяна Григорьевна. Неужели опять наскакивали?

Верейский. А что же ты хочешь? Нападение — лучший метод обороны. Эту тактику наши друзья усвоили крепко. В общем сроку дали год. А через год будут полный баланс подводить.

Татьяна Григорьевна. Ну, ничего. Не огорчайся. В году все-таки двенадцать месяцев…

Верейский (повеселев). Это точно! (Целует жену в висок). Ну, пошли чаевничать.

Идут в гостиную, садятся за стол. Татьяна Григорьевна разливает чай.

Виктор Петрович. Значит, угадал… Пора бы тебе остепениться — вот что. (Замечает, что Верейский встревожен. Меняет тон.). Какие-нибудь неприятности?

Верейский. Переживем. Хуже бывало.

Виктор Петрович. Опять этот, как его… Чикин?

Верейский. Он самый. Но не только он. Многие настроены отрица­тельно или скептически.

Виктор Петрович. А директор?

Верейский. Похоже и он также.

Виктор Петрович. Да что они, с ума посходили?

Верейский. Насчет этого сомневаюсь. А вот меня самого относят к категории помешанных — это точно!

Виктор Петрович. Пусть нет уверенности в успехе. Но ведь дело­то какое?! Ну, ладно — Чикин или этот еще есть у вас, как его…

Татьяна Григорьевна. Снякин.

Виктор Петрович. Точно — Снякин. Тридцать лет в науке. А тол­ку? Для таких твоя работа, как красный цвет для быка… Но Кочин! Он-то почему? Неужели не понимает, какие перспективы…

Верейский. Все он понимает. Но и ты его пойми. Ему нужен гаран­тированный успех А разве я могу дать гарантию? И потом — Кочин несколько изменился с той поры, как стал членкорром. Ушел в академиче­скую дипломатию. Готовит себе кресло академика… Он сейчас усиленно стимулирует развитие в институте таких исследований, о которых мож­но было бы доложить на Президиуме через год или два…

Виктор Петрович. А что если нарушить конкордат?

Верейский. Рано.

Виктор Петрович. А по-моему, самый раз. Не то придется фель­етон писать. А это — не мой жанр…

Верейский. Рано.

Виктор Петрович. Гляди!

Верейский. Гляжу… Оставим-ка эти скучные материи… Расскажи лучше, как Прага?

Лаборатория. Только что установили новый счетчик излучений. Это — светлосерый шкаф. Черные ручки, никелированные ручки, кнопки, шкалы. Множество лампочек, около них цифры. Когда прибор работает (считает импульсы) — лампочки мигают.

Вокруг прибора Слава, Миша, Лариса и Любимова. У Славы в руках описание на французском языке. За своим столом записывает что-то Валерий Нифонтович, человек пожилой и желчный. Рядом, за микроскопом, его лабо­рантка Ниночка, девушка кукольной внешности, в образцово отглаженном хала­те. Люда у раковины моет посуду. Берет слева из кучи «грязного» стекла разные склянки, споласкивает их хромпиком, затем много раз водопроводной и дистиллиро­ванной водой. Кладет направо, на чистый противень. На ней резиновый фартук и перчатки. Вид недовольный.

Люда. Неужели нельзя сразу сполоснуть за собой колбу?

Слава. Теперь верхняя панель. «От тансьон» — высокое напряжение. Ясно — питание фотоумножителей. Включаю.

Миша. Остальное и так понятно: вольтметр, тумблер высокого, пре­дохранители. Читай порядок включения.

Лариса (гладит прибор). Красота! Ну, просто ляг и умри!

Миша. Не умирай, Лариса!

Люда (Продолжает свое). Как-будто руки отвалятся…

Слава. Так, напряжение у нас уже подано. Дальше. Установить кювету с препаратом в гнездо свинцового блока.

Миша. Поставим пока пустую кювету (ставит). Сделано.

Слава. Задать интервал времени счета импульсов рукояткой «тан». Ну, зададим три минуты… Так. Нажать и отпустить кнопку «марш» (нажимает). Понеслись.

Неоновые лампочки лениво перемигиваются.

Люда. Напачкают целую гору, а кто-то должен отмывать… Любимова. Что же он считает? Ведь кювета пустая?

Слава. Собственный фон прибора. По описанию он должен быть не более 50 импульсов в минуту. Вроде так и есть.

Лариса. А с какой скоростью он может считать импульсы?

Слава. До миллиона в минуту.

Лариса Нет, какой красивенький. А зачем он?

Миша. Вот дремучий химик! Во-первых, чувствительность. Вместо сотни микрограмм, которые нужны тебе для химического определения белка, здесь будет достаточно одного. Во-вторых, быстрота. Померял число импульсов, которое дает твой препарат за минуту, пересчитал по удельной активности и пожалуйста: имеешь концентрацию белка. Без всякой волынки. Классическая химия отжила свой век. Это понимать надо!

Лариса. Но откуда у наших’ мышек возьмутся радиоактивные белки?

Миша. Будешь кормить их какой-нибудь радиоактивной дрянью.

Нина оторвалась от микроскопа, подходит к счетчику, наклонилась к Ларисе, что-то тихо говорит ей.

Валерий Нифонтович. Было бы хорошо, если бы каждый в на­шей лаборатории занимался своим делом.

Все расходятся по своим местам. Слава углубился в схему прибора. Миша, про­ходя мимо Валерия Нифонтовича, заглядывает ему за плечо.

Миша. Что же вы не посмотрите на наше приобретение?

Валерий Нифонтович. А зачем?

Миша. Все-таки нечто новое. Неужели вам еще не надоел ваш вирус? Уже 10 лет, как известно, что у мышей он вызывает саркому и они дохнут. И что дальше? Удивляюсь вашему терпению.

Валерий Нифонтович. Ваше удивление, молодой человек, — плод научной незрелости. Наука движется не кавалерийскими атаками фан­тазеров и дилетантов, а терпеливым трудом исследователей. Тех. кто умеет наблюдать и систематизировать факты.

Миша. Если и не фантазия, то руководящая идея должна же быть. А наблюдать можно всю жизнь. Природа многообразна.

Валерий Нифонтович. Вы-то вряд ли способны заниматься одним делом не только всю жизнь, но и неделю сряду. А жаль. Недаром приш­лось вам расстаться с профессором Чикиным… Вспомните, — кто вносил существенный вклад в науку? Именно те, кто посвятил всю свою жизнь одной проблеме. Кто умел наблюдать и систематизировать факты. Идеи рождались уже потом, как итог наблюдений.

Миша. Но если наблюдать не то, что надо, идеи могут так и не ро­диться! Как же узнать, что стоит наблюдать, а что не стоит?

Нина оторвалась от микроскопа. С одобрением взглянула на Мишу.

Любимова. К науке возможны разные подходы и каждый из них имеет право на существование.

Люда. Спорить со всеми ума хватает, а вот догадаться посуду за собой сполоснуть, так этого нет…

Любимова. Что вы все ворчите, Людочка? Прекрасно ведь знаете, споласкивай (посуду или нет, все равно ее надо мыть хромпиком. Тем более у нас, когда рядом работают с вирусом.

Люда. Попробуйте-ка целый день. Очень интересное занятие! В конце концов это обязанность препаратора, а я лаборант.

Миша. Людка, имей совесть. Ты же прекрасно знаешь, что шеф пере­вел тебя в лаборанты не за особые заслуги, а зная твое тяжелое мате­риальное положение, чтобы повысить зарплату.

Люда. Если я не гожусь в лаборанты, то могу и уйти…

Входят Верейский с Ириной и слышат конец разговора.

Верейский. Людочка, вы вполне подходите к роли лаборанта, но вам надо преодолеть один свой недостаток. Вы недооцениваете важность мытья посуды. Ничтожные следы какого-нибудь вещества на стенках мензурки могут погубить результаты всего опыта… А потом — это же удовольствие.

Берет мерный цилиндр, без перчаток, ловко наливает его до краев хромпиком, сливает хромпик обратно в бутыль, тщательно прополаскивает цилиндр.

Верейский. Смотрите, как сверкает!

Люда возобновляет мытье посуды с тем же недовольным видом.

Верейский. Друзья, разрешите представить вам нашего нового со­трудника. Ее зовут Ирина и она жаждет очертя голову нырнуть в наш омут. Прошу вас дружеским приемом смягчить ожидающие ее разоча­рования (подходит к счетчику). Ну как?

Слава. Хороша машина.

Верейский. Хорош. На него теперь все наши надежды. Начинается новый этап. Но прежде чем он начнется, берите-ка стулья. Садитесь. (Идет к доске. Молодежь и Любимова рассаживаются перед ней.) И попробуем подвести некоторые итоги. За те полтора года, что мы работаем с колонками, мы испробовали двадцать различных систем разделения белков. В большинстве случаев картина распределения белковых пиков была либо неопределенной, то есть плохо воспроизво­дилась от опыта к опыту, либо совершенно одинаковой у старых и мо­лодых животных. Только в одной системе, где мы использовали ионообменник на основе целлюлозы и промывку муравьиной кислотой, выявилось очень слабое, но воспроизводимое различие.

Слава. Вы имеете в виду разную ширину восемнадцатых пиков? Верейский. Разумеется. Если я правильно изображу их пропорцию (рисует на доске), то мы имеем такую, примерно, картину. У старых животных восемнадцатый пик занимает 7 — 8 фракций, а у молодняка 5 — 6 фракций. Однако оба пика гладкие, раздвоения у старых живот­ных не наблюдается. И тем не менее не исключено, что здесь содержит­ся лишний белок, близкий по характеру своих зарядов к основному бел­ку пика и потому выходящий из колонки почти одновременно с ним. В скольких опытах у нас наблюдалось различие между пиками?

Любимова. В последней системе мы поставили 12 опытов. Разли­чие наблюдалось в 11, но не всегда одинаково четкое. То, что вы нарисовали, соответствует, пожалуй, самому яркому случаю. Обычно пики отличаются по ширине на одну фракцию.

Верейский. И все же искать лишний белок надо именно здесь. Ис­кать его в других пиках у нас и вовсе нет оснований.

Слава. И здесь оснований маловато. Мне кажется, надо продолжать и поднакопить уверенную статистику.

Верейский. Ты забыл про счетчик. Теперь мы сможем поставить опыты более тонко.

Лариса. Но как же, Николай Сергеевич?

Миша. Погоди, Лариса.

Верейский. Во-первых, как вводить радиоактивность? Добавлять в корм животных радиоактивные вещества. Какие? Желательно такие, которые, не разбавляясь, прямой дорогой будут включаться в состав белков. Напомню вам, что в число двадцати аминокислот, из которых строятся все белки, входит несколько штук так называемых «незамени­мых аминокислот». Животное должно получать незаменимые аминокис­лоты в составе пищи и в таком готовом виде встраивает их в свои белки.

Слава. Так, будем добавлять к рациону меченые незаменимые ами­нокислоты… Счетчик даст повышение чувствительности и ускорение ана­лиза фракций на белок. Но причем тут новый этап?

Верейский. Слышу речь не мальчика, но мужа. Конечно, новый ме­тод создается как усовершенствование старого. Но в нем всегда надо искать возможность принципиально нового подхода к проблеме. По­пробуйте поискать и здесь.

Пауза. Все думают. Верейский смотрит на них улыбаясь.

Миша. Николай Сергеевич, а если… я, кажется, нашел один подход. Сейчас, погодите… Да, вроде должно пойти.

Верейский. Внимание, обсуждаем вариант Миши.

Миша. Наш гормон, если он есть в восемнадцатом пике, мало отли­чается от основного белка этого пика по своему заряду, поэтому с ко­лонки они идут вместе. Так? Но он может здорово отличаться по хи­мическому составу, то есть по пропорциям разных аминокислот, вхо­дящих в его состав. Верно?

Слава. Мишка, ты гений!

Миша. Сам гений!.. Допустим, что одной из незаменимых аминокис­лот, например, треонина, у нашего гормона много, а у основного белка ее мало. Будем давать мышам в пищу радиоактивный треснин. Потом возьмем от этих мышей кровь и проведем разделение белков на колонке как обычно. Будем считать радиоактивность во фракциях восемнадца­того белкового пика у молодых животных и у старых. У молодых ра­диоактивность будет сравнительно небольшая, петому что у них только основной белок, а в нем, как мы условились, треонина мало. Так?

Лариса. Так.

Миша. Предположим, у старых мышей в восемнадцатом пике кроме основного белка есть и наш гормон. Пусть даже очень мало. Но зато он богат радиоактивным треонином. И радиоактивность в восемнадца­том пике у старых мышей сильно возрастет, различие этих пиков у мо­лодых и старых животных заметно увеличится. Это и будет означать, что у старых в крови появился новый белок, богатый треонином.

Слава. Может, у старых мышей пик даже разделится на два, если наш гормон немного сдвинут по фракциям относительно основного белка.

Миша. Вполне возможно.

Лариса. А если наш гормончик не богат треонином?

Миша, Будем пробовать по очереди все незаменимые аминокислоты. Какие там еще? Триптофан…

Лариса. Метионин.

Миша. Давайте запишем, чтобы не пропустить (пишет на доске). Трео­нин, триптофан, метионин. Еще лейцин.

Любимова. «Изолейцин, валин… Не помню, какие еще. Можно по­смотреть.

Миша (Припоминает). Лизин, фенилаланин… Восемь из двадцати… Шансы есть. Какой-нибудь одной из восьми в гормоне, будем надеять­ся, содержится больше, чем в основном белке. Николай Сергеевич, я не заврался?

Верейский. Думаю, что нет. Ничего лучшего я вам предложить не могу. Давайте для быстроты действовать параллельно. Разделим ами­нокислоты. Ты, Слава, бери триптофан и треонин. В помощь тебе дадим Ирину. Миша и Лариса, вам дальше по списку: метионин и лейцин. Ольга Петровна, на вашу долю — остальные.

Любимова. Хорошо.

Верейский. Отбирайте себе мышей, составляйте рацисны питания и действуйте. Радиоактивные аминокислоты заказаны. Но счетчик у нас один, так что придется работать посменно. Договорились?

Миша. Договорились. Ребята, понеслись!

Верейский. Прежде, чем понесетесь, отниму у вас еще несколько минут (достает из портфеля книгу). Только что вышла. Послушайте (читает).

«Сущность процесса старения в настоящее время остается неясной… В качестве еще одной умозрительной гипотезы, опирающейся на приве­денные выше соображения о структуре ферментов и механизме дейст­вия гормонов, можно выдвинуть предположение о существовании «гор­мона смерти». «…Если живые системы действительно вырабатывают какой-то гормон, управляющий угасанием жизненных функций с тече­нием времени, то поиски… препарата, способного воздействовать на этот гормон, представляют значительный интерес».

Слава. Здорово!

Любимова. Поздравляю вас, Николай Сергеевич.

Лариса. Мы все поздравляем! Я и не знала, что Николай Сергеевич… Валерий Нифонтович. Извините меня, но я бы не спешил с публикацией. Нет, не спешил!

Верейский. Слава прав — это действительно здорово. И я с чистой совестью принимаю поздравления, хоть и книга не… моя.

Слава. Как не ваша?

Лариса. Это же про наш гормон!

Верейский. И тем не менее. Я прочел вам несколько фраз из статьи Кошланда.

Валерий Нифонтович. Выходит, вас опередили? Забавно.

Пауза. Слава, Миша, Лариса растерянно переглядываются.

Ирина. Простите меня, — но неужели вам всем не обидно? Ваши мыс­ли… Ваш труд… А теперь все это будет связано с чьим-то именем…

Верейский. Отвечу вам, Ира, откровенно. Где-то в глубине души немного досадно, что не мы первые… Но по сравнению с чувством уве­ренности, которое рождается из такого совпадения, это, знаете ли, су­щий пустяк…

Ирина смотрит на Верейского восторженно.

Прошло лето. Лаборатория. За окном дождик. Миша и Лариса у счетчика излучений. Ирина в изотопном халате и перчатках работает в настольном боксе: руки через отверстия с предохранительными нарукавниками просунуты внутрь ящика из плексигласа, где она расфасовывает радиоактивную аминокислоту. Слава смот­рит в окно.

Слава. Осенняя пора. Очей очарованье… Ребята, вы скоро слезете со счетчика? По графику должны были освободить его два часа назад.

Миша. Ты же знаешь, что он барахлил с утра.

Слава. Я вас не виню. Но ждать надоело.

Миша. Последнее измерение.

Слава. Ну и как?

Лариса. Все то же самое. Обе аминокислоты дают такую же, как раньше, картину распределения.

Миша. Единственное утешение, что эта картина тем самым подтверди­лась еще несколько раз. Вот и все. Прошу вас. Карета подана. Лариска, ты остаешься?

Лариса. На сегодня хватит. Сейчас, только уберу препараты.

Слава. Ирка, хватит возиться в боксе. Мой руки и давай считать. Толь­ко, пожалуйста… мой получше.

Ирина снимает халат и перчатки, моет руки.

Миша. Дети, мы вас приветствуем.

Лариса. Желаю удачи (уходят).

Слава и Ирина усаживаются у счетчика. Ирина достает рабочий журнал. Слава берет со стола штатив с пробирками. Выливает первую пробирку в кювету, закла­дывает кювету в прибор, включает счет. Темнеет. Лампочки счетчика ведут свою оживленную игру.

Слава. Давай пока не зажигать свет. Уж очень здорово мигают неонки.

Ирина. Это прибор разговаривает с нами. Когда очень хочется полу­чить какой-то результат, я его уговариваю: «Ну, считай быстрее!» Или — «Считай потише…» Хорошо все-таки…

Слава. Знаешь, я тут как-то вечером целую философию сочинил. О том, что такое счастье. Настоящее счастье, по-моему, людям приносят три вещи: познание нового, процесс творчества и товарищество.

Ирина. Только три?

Слава. Есть, конечно, еще одна… Но это — статья особая…

Ирина. А! Хорошо хоть, что ты ее не забыл (смеется).

Слава. Не смейся. Вот скажи, почему счастлив ребенок? Ведь детство почти у всех пора счастливая! Он счастлив оттого, что узнает мир. Раз. Оттого, что создает его, творит в своих играх или даже из песка строит. Это два. И потом, у него всегда есть любимые товарищи. Все врожденные потребности человека удовлетворены. В этом и есть секрет счастья. А самое полное счастье человеку может дать, я считаю, заня­тие наукой. Познание и творчество здесь выражены, в высшей степени и занимаемся мы ею сообща к ради людей.

Ирина. Благодарное и восхищенное человечество в моем лице руко­плещет. Но не сузил ли ты рамки счастья, приспособив их специально для научных работников?

Спустя месяц. За окнами лаборатории первый снежок. Сотрудники собрались у стола Верейского.

Верейский. Давайте смотреть, что же мы имеем.

Любимова. Николай Сергеевич, я сейчас. Только докончу графики последней серии. Пусть пока ребята докладывают.

Миша. Вот наши графики (кладет на стол). Нуль-эффект. Портреты белковых фракций всюду точно такие же, как раньше, без изотопов. Нового ничего не появилось, хотя прежнее небольшое различие восемнад­цатых пиков подтверждается.

Верейский. Это уже кое-что. У вас, Слава?

Слава. У нас похуже. С триптофаном то же, что у Миши — характер различия прежний, а с треонином — никакого различия. И у старых, и у молодых мышей пики совершенно одинаковые. Так что здесь преж­ние наблюдения не подтвердились.

Верейский (оживленно). Интересно!

Ирина (удивленно). Что же здесь хорошего?

Верейский. Если быть пессимистом и подвергать на основании этих ваших данных сомнению наши прежние опыты, то, разумеется, хорошего мало. Но попробуем прежние результаты считать достоверными. Ведь Миша с Ларисой и вы сами на триптофане еще раз подтвердили их. Тог­да исчезновение различий при использовании одной радиоактивной ами­нокислоты говорит не меньше, чем увеличение этого различия.

Слава. Господи, какой я идиот!

Верейский. Представьте себе, что наш гормон отличается от осталь­ного белка 18-го пика не избытком, а недостатком треонина. Пусти, к примеру, он вовсе не содержит этой аминокислоты. Тогда при подсчете радиоактивности наш гормон никак не проявит себя, и различие пиков у старых и молодых животных исчезнет.

Ирина. А ведь верно. Я почему-то все время ждала увеличения раз­ницы.

Верейский. Психологическая ошибка. Нельзя анализировать ре­зультаты опытов с предвзятых позиций. Задавайте вопросы, а не ищите заранее ожидаемые ответы… Ольга Петровна, вы закончили?

Любимова. Да. И знаете, если я нигде не ошиблась, то на изолейцине получается что-то уже очень хорошо. Смотрите (подает свои графики. Все склонились над ними).

Миша. Вот это да!

Лариса. Ой, какой пичок новый вылез, четкий-четкий! Ольга Пет­ровна, можно я вас расцелую (обнимает Ольгу Петровну).

Слава. Николай Сергеевич, вроде бы победа?

Верейский. Подождите-ка. Посмотрим, как это повторяется.

Миша. Вот, вот и вот (перекладывает графики). А вот контроли у мо­лодых. Как часы! Наш гормон чертовски богат изолейцином!

Верейский. Гормон ли это, мы еще не знаем, но в крови у старых мышей действительно появляется какой-то новый белок.

Миша. Гормон, конечно, гормон!

Верейский. Ольга Петровна! Чтобы завершить ваш успех, надо убе­диться, что в этом, как говорит Лариса, пичке есть белок, отличающийся от основного белка по своим физико-химическим свойствам. Нужен опыт с аналитическим ультрацентрифугированием. Дайте заявку в ультра-центрифужную и позовите нас всех, когда будете крутить.

Ультрацентрифужная. Здесь Верейский, Любимова, Слава, Миша, Лариса, Ирина, инженер. Инженер включает ультрацентрифугу. Это большая серая машина, размером с два платяных шкафа, поставленных рядом; много ручек и циферблатов, на одном из них стрелка указывает число оборотов. На экране видна черная полоска. Когда белок оседает под действием колоссальной центробежной силы, по этой полоске двигается пик. По мере разгона центрифуги нарастает высокий, зве­нящий звук. Все молчат и напряженно смотрят то на указатель скорости, то на экран.

Инженер. 10 тысяч оборотов в минуту.

Ирина. Когда начнет оседать белок?

Слава. Не раньше, чем на 40 тысячах. Сначала оба белка пойдут вместе, а потом должны разделиться.

Инженер. Даю 20 тысяч оборотов. 30 тысяч. 40 тысяч.

Слава. Сейчас пойдет. (Слева постепенно вырисовывается пик).

Ирина. Слава, а если они не разделятся?

Любимова. Значит, это один белок и никакого гормона там нет.

Ирина. Но ведь радиоактивность…

Миша. Неспецифическая адсорбция меченого изолейцина. Смотри…

Инженер. Прибавить скорость?

Верейский. Вы как считаете, Ольга Петровна?

Любимова. Я думаю, можно поднять до 50 тысяч. Они не должны идти слишком быстро.

Инженер. Даю 50 тысяч.

Крупным планом экран ультрацентрифуги. Видно, как постепенно передвигаясь, пик раздваивается, а затем четко разделяется на два отдельных пика

Ирина. Разошлись, дорогие!

Миша. Как в учебнике.

Верейский. Два разных белка. И различаются по молекулярному весу весьма заметно!

Слава. Началась полоса удач! Так, что ли?

Коридор института, ведущий в конференц-зал. Встречаются Верейский и Николай Иванович, идут к залу.

Николай Иванович. Как впечатление от диссертации. Вы ее смотрели?

Верейский. Смотрел. Но я в вопросах иммунитета плохо разбираюсь. Николай Иванович. А ваши дела как?

Верейский. Лучше, чем я ожидал. Удалось обнаружить, что в плаз­ме крови старых животных действительно есть лишний белок, отсутст­вующий у молодняка.

Николай Иванович. Поздравляю.

Верейский. Спасибо. Но поздравлять, собственно, рано. Лишний бе­лок может оказаться просто одним из продуктов обмена или распада, который накапливается в ходе старения животного.

Николай Иванович. И все-таки я рад, что вы продвигаетесь. Должен предупредить вас — летом на конференции придется принять серьезный бой. Кто-то уже бегал жаловаться в райком — зря, мол, раз­базариваются средства.

Верейский. Цыплят по осени считают.

Николай Иванович. Нам придется по лету. Прошу вас. (Пропускает Верейского в дверь).

Конференц-зал, приготовленный для защиты диссертации, наполовину пуст. Чле­ны Ученого Совета и старшие сотрудники занимают три-четыре первых ряда. Моло­дежь — «болельщики» — устроилась в задних рядах. На досках и переносных стен­дах таблицы. Диссертант — румяный юноша в черном костюме — нервно крутит указку. Юрий Владимирович заканчивает чтение анкетных документов. Верейский и Николай Иванович проходят вперед, садятся.

Юрий Владимирович. У кого-нибудь есть вопросы по зачитан­ным документам?

Кочин (встав в первом ряду и повернувшись к залу). Угодно кому-нибудь задать вопросы? Если нет, предоставим слово диссертанту. По­жалуйста. В вашем распоряжении 20 минут.

Диссертант. Тема диссертации сформулирована как «Исследование особенностей процессов выработки иммунитета у кроликов в постнатальный период». Общеизвестно, что при попадании в кровь животного чужеродных белков в лимфатических узлах начинают вырабатываться другие, особые белки, так называемые антитела, которые, взаимодейст­вуя с попавшими в кровь посторонними белками, заставляют их выпа­дать в осадок, после чего они уже выбрасываются из организма вместе с прочими отходами…

(Верейский сначала слушает рассеянно, но затем лицо его становится все более сосредоточенным).

Диссертант (продолжает)… Антитела взаимодействуют только с тем белком, введением которого был стимулирован их синтез. Собственные белки организма, растворенные в крови, ими не затрагиваются. Антите­ла таким образом отличаются поразительной избирательной способ­ностью и специфичностью действия — среди десятков растворенных в крови белков они отыскивают один, специфический для них…

(Голос диссертанта постепенно замирает. Лицо Верейского. Потом начинает звучать его «внутренний голос»).

Голос Верейского. «…Среди десятков растворенных в крови бел­ков они отыскивают один…» и выводят его из организма. Если бы… если бы мы могли синтезировать антитела для гормона старости! Но как за­ставить организм сделать это?.. Ведь гормон старости принадлежит к числу его собственных белков. На свои белки организм не реагирует выработкой антител… Надо как-то обмануть организм… Но как?

Диссертант. Прививки, которыми мы широко пользуемся в лечеб­ной практике, также используют явление иммунитета…

Голос Верейского. Обмануть организм… Заставить его нарабо­тать антитела на собственный белок… Как?.. Подсунуть ему чужеродный белок такого же строения или хотя бы очень похожий… Специфичность действия?.. Она не может быть абсолютной… В природе нет ничего абсо­лютного… Если чужеродный белок будет очень похож, то выработанные для него антитела должны путать его с нашим гормоном и выводить из организма гормон старости вместе с чужеземцем… Но они должны быть очень похожи… Очень, очень похожи… Значит, надо выделить гормон. Скажем пока осторожнее — лишний белок из восемнадцатого пика у ста­рых мышей. Детально проанализировать его состав и структуру и подоб­рать белок, очень схожий с ним… Безнадежно… С нашими средствами анализа совершенно безнадежно… Кэндрью потратил на анализ структуры миоглобина десять лет. А у нас нет ни его опыта, ни его техники… Безнадежно… И если даже узнаем структуру, то где взять похожий бе­лок? Если только опять гормон старости?.. Да, да, да… Гормон старости от другого животного! Очень вероятно, что они устроены сходным обра­зом… Нет, не ст другого животного, а от другого вида того же животно­го. Например, белые мыши и полевые. У них эти гормоны должны быть похожи… А что как попробовать опыт вслепую? Без анализа структуры белка?.. Выделить гормон старости из крови полевых мышей и ввести его белым мышам. Так-как, будем внимательны… Значит, мы выделяем наш лишний белок из крови полевых мышей и вводим его в кровь бе­лым мышам… Так… Для них это будет белок чужеродный — начнется наработка специфических антител… Так… Но этот белок очень похож на их собственный гормон старости… Предположим, что это так… До­пустим на минуту. Синтезированные антитела не различают между со­бой два гормона старости, своей и чужой, атакуют оба и вместе с чуже­родным белком выбрасывают из организма свой гормон… Процесс ста­рения замедляется! Старение замедляется!..

Что-то очень просто! Слишком просто и слишком заманчиво! Слиш­ком, слишком просто! Где-то должна быть ошибка! Надо искать ошиб­ку в рассуждениях, в основных допущениях… Их сделано много…

Но почему не попробовать? У нас все есть для этого. Все есть. Все- все. Невероятно заманчиво! Только не обольщаться. Один шанс из ста — не больше. Слишком много допущений… Но попробовать стоит. Безус­ловно стоит!..

(Окончание следует)

Лев ОСТЕРМАН

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>