Неотвеченный вопрос Старого Фрица

Неотвеченный  вопрос Старого  ФрицаГоворят, однажды прусский король Фридрих II, прозванный Старым Фрицем, на заседании Академии наук задал своим ученым такой вопрос: «Почему бокалы с шампанским издают менее чистый и приятный звук, чем бокалы с бургундским?» Председатель академии встал и с поклоном ответил королю: «При том содержании, которое им назначено вашим величе­ством, ваши ученые, к сожалению, не имеют возможности ставить подобные эксперименты». Так его вопрос остался без ответа.

Ситуация с РАН до недавнего времени была схожа: обще­ство требовало от ученых первоклассных результатов, а те намекали, что если объем финансирования всей академии примерно равен объему денег, выделяемых на один аме­риканский университет, то и результатов следует ожидать соответствующих. Так получился тот самый конфликт, кото­рый будоражит общественное мнение в последние полгода. Кто-то из широкой публики сопереживает ученым, которых лишают экономической и научной автономии, но есть и та­кие, кто злорадствует, приписывая академикам нежелание участвовать в общественной жизни и спуститься на землю из своей башни из слоновой кости. Страсти еще не улеглись, поэтому интересно будет отстраниться от нынешней быстро меняющейся ситуации и взглянуть на нее в исторической перспективе, ведь противостояния ученых с государством случались и в прежние века. Если отвлечься от исторического антуража, то окажется, что те давние коллизии выглядят уди­вительно современно. Для ясности условимся понимать под научными академиями любые организованные сообщества ученых, объединенных корпоративными интересами.

Стиль единообразия

Начнем этот мини-обзор упоминанием о закрытии плато­новской Академии в Афинах благочестивым императором Юстинианом в 529 году. Каковы были мотивы императора, покусившегося на учреждение с почти тысячелетней исто­рией, основанное великим философом?

Скорее всего, Юстиниан не акцентировал внимание на Академии, она лишь стала жертвой серии эдиктов «о лишении земных благ тех, кто неправо поклоняется истинному Богу», изданных в 527—529 годах. Издавая эдикты, Юстиниан вопло­щал свое кредо правителя: «Одно государство, одна религия, один закон». Под единственной религией понималась та фор­ма христианства, которая была сформирована на Никейском соборе в 325 году и утверждала божественную сущность Христа. Но большая часть преподавателей Академии, пре­жде всего ведущие философы-неоплатоники, продолжала держаться языческих верований или, по крайней мере, не признавала исключительности христианства; не собирались они и креститься ради продолжения преподавательской де­ятельности. Забавно, что, как сообщает историограф Иоанн Малала в XVIII томе своей «Хронографии», Юстиниан угрожал своими эдиктами одновременно преподавателям философии и содержателям игорных притонов.

Другая составляющая того давнего конфликта — имуще­ственная. Как замечает византийский историк Прокопий, Юстиниан лишил общественных преподавателей содержа­ния, а завещанные частными лицами для ученых целей капи­талы конфисковал. Конфискации всегда служили финансовым подспорьем римским цезарям, непрерывно нуждавшимся в деньгах для военных экспедиций, устройства развлечений для плебса или ублажения фаворитов. Юстиниан был изве­стен как увлеченный строитель. Всего через три года после закрытия Академии он начал грандиозную постройку храма Святой Софии, хотя вряд ли выручка с клочка земли, занимае­мой Академией, принесла императору значительные барыши.

Наконец, как и сегодня, во времена Юстиниана уже суще­ствовал конфликт между университетской и академической наукой. К моменту закрытия Академии вековую историю имел Константинопольский университет, основанный Феодосием II в 425 году и исправно поставлявший империи управленческие кадры. Можно предполагать, что университетские власти с энтузиазмом отнеслись к уничтожению конкурента, поскольку вся талантливая молодежь была вынуждена обучаться с этих пор в Константинополе, а вес и значение университета воз­росли необычайно.

Побочным результатом закрытия платоновской Академии стала одна из первых в истории «утечка умов». Бывшие пре­подаватели Академии дружно отправились ко двору пер­сидского царя Хосрова I, о котором они были заочно весьма высокого мнения, как о втором после Марка Аврелия фило­софе на троне. Но эта попытка эмиграции не удалась, монарх и его царство разочаровали ученых путешественников. Тем не менее благодаря заступничеству Хосрова они смогли вернуться в Грецию, где и исчезли без следа, как указывает немецкий историк Фердинанд Грегоровиус.

В византийской истории все обошлось мирно, чего нельзя сказать об аналогичной китайской операции, о чем можно прочитать в той части «Исторических записок» Сыма Цяня, где он описывает деяния первого объединителя Поднебесной Цинь Шихуана. Вот эти строки, к которым нечего добавить:

«Первый советник Ли Сы сказал: «Ныне вы, император-вла­ститель, объединили под своей властью Поднебесную, отде­лили черное от белого и установили одно почитаемое людьми [учение]. Однако приверженцы частных школ, поддерживая друг друга, поносят законы и наставления, и каждый, услышав об издании указа, немедля, исходя из своего учения, начинает обсуждать его. <…> Если подобное не запретить, то наверху ослабнет положение правителя, а внизу образуются группы и партии. <…> Я предлагаю, чтобы все чиновники-летописцы сожгли все записи, кроме циньских анналов; все в Поднебес­ной, за исключением лиц, занимающих должности ученых при дворе, кто осмелится хранить у себя [труды Конфуция] и сочинения ученых ста школ, должны явиться к начальнику области или командующему войсками области, чтобы там свалить в кучу и сжечь. <…> Тех, кто за тридцать дней после издания указа не сожжет эти книги, подвергнуть клеймению и принудительным работам на постройке крепостных стен. Не следует уничтожать книги по медицине, лекарствам, гаданиям на панцирях черепах и стеблях, по земледелию и разведению деревьев. <…> В повелении [императора] говорилось Быть по сему»».

Впрочем, видимо не все испугались клеймения и прочих проявлений древнекитайского остроумия, иначе мы бы не имели возможности читать трактаты Конфуция.

Соблазн кардинальской шапки

Из античности, минуя Средние века (в которые еще загля­нем) перенесемся в Новое время, отсчет которого условно начинается с изобретения книгопечатания и начала эры Великих географических открытий. После тысячелетнего застоя научные методы познания мира снова вошли в обиход. В эту эпоху дедуктивный метод познания, ос­новывавшийся на представлении о том, что все явления мира можно познать путем логических рассуждений, без опоры на опыт, стал все более вытесняться индуктивным подходом, провозглашающим опыт отправной точкой научного процесса. Ньютон сформулировал суть нового метода в виде афоризма «гипотез же я не измышляю». Такой переворот в мировоззрении был вызван потоком новой информации об окружающем мире, доставленной эпохальными географическими открытиями и открытиями в астрономии, физиологии, физике, не предсказанными ни в одной из священных книг и ни в одном из канонических текстов древних авторов.

Ярким примером торжества нового опытного метода позна­ния мира стало открытие Галилеем в 1610 году (и, возможно, чуть ранее немецким астрономом Симоном Мариусом) спут­ников Юпитера, открытие им же пятен на Солнце, обнаруже­ние Везалием, Серветом, Чезальпино и Гарвеем истинного строения кровеносной системы человека.

Несостоятельность чисто дедуктивного метода перед лицом новых фактов побудила самостоятельно мыслящих ученых засомневаться в нем, а успехи опытного метода вы­звали подъем их энтузиазма. Этот энтузиазм, однако, было удобнее проявлять вне университетских стен, где позиции старых методик оставались сильны. Так возникли первые академии Нового времени, среди которых прежде всего называют итальянские Академию рысьеглазых (Accademia dei Lincei) и Академию опытов (Accademia del Cimento), их основали соответственно в 1603 году римский аристократ Федерико Чези и в 1657 году флорентийский принц Леопольдо Медичи. Своеобразное название более ранней из этих двух академий намекает на особую зоркость зрения, необходимую для изучения мира: было мнение, что рысь ви­дит сквозь непрозрачные предметы. Академию рысьеглазых почтил своим членством Галилей, а его экспериментальные методы были использованы учеными Академии опытов. Название этой хронологически более поздней академии говорит само за себя, и вроде бы в нем нет ничего выдаю­щегося, но в свое время оно, вероятно, звучало как вызов. Снова, как и во времена Юстиниана, налицо был конфликт как с университетскими кругами, так и с господствующей религией. Академия опытов подверглась настоящей трав­ле со стороны Ватикана, который в конце концов добился ее упразднения в 1667 году (предыдущей жертвой была неаполитанская Академия секретов природы — Academia Secretorum Naturae — Джанбатисты делла Порта; этих акаде­миков инквизиция в 1578 году прямо обвинила в колдовстве). По слухам, которым уже несколько веков и которые вряд ли уже возможно проверить, в награду за роспуск академии ее патрон получил кардинальскую шапку.

К счастью для науки, ее члены успели издать сборник своих работ, который стал настольной книгой экспериментаторов на десятки лет вперед. Академикам, правда, пришлось вы­бросить из сборника результаты астрономических наблюде­ний и ограничиться описанием экспериментов без попыток их теоретического объяснения, как на том настоял Медичи, не желавший раздражать церковное начальство. Роспуск Академии опытов стал очень печальным событием для на­циональной итальянской науки, которая с тех пор уступила пальму первенства более северным народам — англичанам, немцам, французам.

Главное общество

И все-таки первые итальянские академии сыграли огромную роль в истории науки. По образцу Академии опытов уже в 1660 году в Англии лингвист Джон Вилкинс, физик Роберт Бойль, математик Кристофер Рен и другие видные ученые создали научное сообщество. Вскоре оно привлекло благосклонное внимание короля Карла II, который пожаловал ей свою Хартию (официальный документ, удостоверяющий права и обязан­ности новообразованной организации) и жезл, который до сих пор по традиции вносят в зал заседаний в начале каждой сессии. Так родилось знаменитое Лондонское королевское общество, которое благополучно существует до сих пор, бу­дучи официальным консультирующим органом британского правительства.

Однако первые годы существования общества были очень непростыми. Как читатель уже, возможно, догадывается, новая академия подверглась яростным нападкам со стороны местных университетов. Один из оксфордских профессоров, доктор Саус, выступил в июле 1669 года с язвительной речью, направленной против Королевского общества. Ему вторил математик и специалист в классических языках Генри Стабс, обвинивший общество в намерении уничтожить универси­теты, а также в распространении атеизма и революционных идей (последнее в английском королевстве, только что пережившем кровавую гражданскую войну, воспринималось особенно болезненно). Маститых ученых, сделавших карьеру в освященных веками традиции университетских дисципли­нах — богословии, медицине, языкознании, юриспруденции и так далее, — необычайно раздражала также «несерьез­ность» проблем, которыми занимались члены общества. Ну кому, в самом деле, могут быть полезны все эти описания мух, гусениц и прочих земных тварей? Над некоторыми экс­периментами, такими, как взвешивание воздуха, смеялся и сам король. Тем не менее он до конца жизни не отказывал патронируемой организации в поддержке. Если бы не ре­шительное заступничество Карла II, вполне вероятно, что эта академия отправилась бы в небытие вслед за итальянскими предшественницами. Благодаря такой своей позиции «весе­лый король» прославился не только бессчетным количеством любовниц и внебрачных детей, но и как покровитель наук (к слову, при нем же была основана Гринвичская обсерватория).

В настоящее время многие академии и университеты существуют в плодотворном симбиозе друг с другом. Так, российские академики преподают и заведуют кафедрами во многих учебных институтах и университетах, те же поставляют кадры для институтов научных. Но в силу своей специфики университеты все же лояльнее к власти, у которой поэтому велик соблазн поддерживать именно университетскую науку. Тем не менее правящие классы обычно признают большую эффективность организации научной деятельности в резуль­тате создания академий и понимают, насколько опасно для страны может быть технологическое и научное отставание. Поэтому, несмотря на автономию академий и потенциальную опасность вызревания в них фронды, правительства все же вынуждены поощрять их возникновение и содержание.

Вероятно, более детальный анализ показал бы, что взаим­ные симпатии академий, университетов и правительств раз­виваются по синусоиде, с чередованием взлетов и падений. Следует предположить, что и возникновение академий, и их столкновения с университетами и правительствами — про­цесс объективный, подчиненный внутренней логике развития науки.

Николя-реформатор

Проходят века, но конфликты между университетами и ака­демиями все еще случаются. Видимо, это явление невоз­можно полностью изжить, а можно только попытаться ввести в конструктивное русло. Совсем недавно, например, ученые французского Национального центра научных исследований (CNRS) еле отбились от попыток правительства Николя Сар­кози «реформировать» их организацию. Заметим, что именно НЦНИ, в институтах которого ведутся исследования по всем отраслям науки, — наиболее близкий французский аналог РАН. А Французская академия занимается ныне главным об­разом выработкой литературных норм французского языка.

Одна из идей несостоявшейся реформы состояла в том, чтобы вынудить всех исcледователей центра приписаться к тем или иным национальным университетам. Но одна из наиболее привлекательных особенностей НЦНИ как раз в том и состоит, что его сотрудники являются собственниками своего поста, с которым они могут достаточно свободно переходить из одного института центра в другой, если тот предоставляет более привлекательные условия для работы. В ведении НЦНИ находится примерно тысяча институтов и лабораторий, расположенных во всех уголках материковой Франции и на ее заморских территориях, так что сотрудникам центра есть из чего выбирать. Кроме того, члены центра не обязаны вести преподавательскую работу, а могут полностью сосредоточиться на науке. Эта автономия и мобильность уче­ных НЦНИ служит предметом белой зависти их европейских и заокеанских коллег, но именно она-то и вызвала недруже­ственный интерес энергичного французского президента и его министров.

Среди прочего правительственная реформа предполагала раздел центра на несколько профильных структур. К счастью, французам не привыкать бороться за свои права, и они хо­рошо помнят со школы басню Лафонтена о старике, который завещал сыновьям держаться вместе, иначе победить их по­рознь будет так же легко, как переломать прутья развязанного веника. Мощная, организованная кампания протеста ученых заставила правительство пойти на попятный. Некоторые косметические переделки структуры центра все же были сделаны, чтобы позволить президенту сохранить лицо, но в целом гроза для академии миновала.

Милости владык

Проблемы научных академий не ограничивались, конечно, конфликтами с университетами и правительствами. Другими важными факторами, определявшими их судьбу, были обще­ственное мнение и отношение верховной власти. Французы, к примеру, в целом очень хорошо относятся к НЦНИ, и, без­условно, это очень помогло ученым центра во время недав­него конфликта с правительством. В многовековой истории академий благоприятное мнение о них вовсе не было рас­пространенным явлением.

Вернемся на пару тысячелетий назад, в эллинистический Египет, где царствует греческая династия Птолемеев. Осно­ватель династии, Птолемей I, один из лучших полководцев Александра Македонского, возможно, был воспитан Ари­стотелем вместе со своим царственным другом детства и пронес уважение к знаниям через годы военных походов в Азии. Став сатрапом (так звучит персидский титул главы про­винциальной администрации) Египта, а впоследствии царем этой страны, Птолемей прославился мудрым и справедливым правлением; он сумел установить, как мы бы сказали сейчас, социальный мир между коренным населением и пришлыми завоевателями-эллинами.

Одним из самых славных дел его царствования стало ос­нование в Александрии знаменитого Мусейона, учреждения, главной целью которого было производство новых знаний. Возможностью свободного научного творчества и хорошим жалованьем царь привлек в Александрию немало видных математиков, лингвистов, историков, географов со всего греческого мира. Прибывшие пользовались привилегиями, такими, как проживание в царском квартале, питание за счет казны, жалованье, а также протекция царя в судебных и прочих житейских делах. Особое отношение монарха к «понаехавшим» ученым вызывало сильное неудовольствие местного населения, из карманов которого оплачивалось содержание Мусейона, к тому же александрийцы слабо себе представляли, чем занимаются его обитатели. А те особенно и не стремились быть понятыми, чувствуя себя в безопасности под защитой благоволившего к ним монарха.

Возможно, из зависти над александрийскими высоколо­быми иммигрантами издевались острословы, жившие вдали от египетской столицы. Например, некий Тимон Плийский, философ-скептик и сатирик, едко шутил: «В многолюдном Египте кормится множество книжных червей, которые без конца дискутируют в курятнике муз». Измерение земного радиуса Эратосфеном, создание стройного свода матема­тических знаний Эвклидом — все это мало интересовало широкую публику. А демонстрация Героном Александрийским первого парового двигателя, выполненного в форме игрушки, скорее должна была утвердить «серьезных людей» во мнении, что обитатели Мусейона заняты какой-то ерундой. Поэтому следует отдать должное Птолемею Сотеру и его потомкам на египетском троне, которые смотрели дальше большинства своих подданных и создавали ученым достойные условия для работы. Должны были пройти века, чтобы александрийцы прикипели душой к своей академии и ощутили немалую ма­териальную выгоду от ее соседства, когда Мусейон, по сути, превратился при римских императорах в университет для прибывающей со всех концов империи молодежи.

В той же мере, что и Птолемеям, мы должны быть призна­тельны могущественному королю франков, Карлу Велико­му, правившему в период самого дремучего невежества, которое окутало Европу после падения Западной римской империи. Этот замечательный монарх сочетал воинствен­ность, проистекавшую в большой мере из его христиан­ского благочестия, с живым интересом к учености. Будучи неграмотным (до конца жизни он не освоил письмо, хотя усердно занимался латинским языком и мог изъясняться на нем свободно), он крепко привязался к своим более об­разованным друзьям — англосаксу Алкуину (он же Флакк Альбин и Гораций Флакк), ставшему аббатом монастыря Святого Мартина в Туре, лангобарду Павлу Диакону (он же Варнефрид), составившему историю лангобардского королевства, орлеанскому епископу вестготу Теодульфу и другим.

Заслуги этого кружка энтузиастов перед европейской культурой огромны. Возрождая огрубевшую при династии Меровингов латынь, бывшую языком богослужений, Алкуин и его товарищи воскресили для современников многочислен­ные произведения римских авторов, которые дошли до нас благодаря сделанным в это время копиям (как, например, произведения Аммиана Марцеллина, от которого мы очень много знаем об эпохе заката римской империи). Карл лично способствовал распространению грамотности среди духовен­ства своими оригинальными государственными решениями. Например, лицам духовного звания, увлекавшимся охотой, было позволено предаваться этой страсти только с целью заготовки звериных шкур для изготовления пергамента. Способствовало распространению знаний и введение ново­го стиля письма, так называемого каролингского минускула, легкого для написания и чтения. К сожалению, у Карла не на­шлось преемника, обладавшего столь же сильным характером и таким же государственным умом, а общественное мнение того времени еще не созрело до осознания необходимости научных организаций, и Дворцовая академия, созданная Алкуином, прекратила свое существование, сыграв выдающуюся роль в культурной жизни Европы.

Не всегда своим возникновением академии были обязаны милостям правителей, иная академия появлялась на свет как плод интриг. Вот история Берлинской академии наук (сегодня ее преемница — Берлинско-Бранденбургская академия). Это сообщество ученых Фридрих I, вначале курфюрст, а впо­следствии король Пруссии, учредил в 1700 году под влиянием его супруги, Софии Шарлотты, известной интеллектуалки того времени, водившей дружбу с Готфридом Лейбницем. Очень вероятно, что София Шарлотта и Лейбниц сыграли на слабости Фридриха, страстно стремившегося к королевско­му титулу, внушив ему, что Академия наук — необходимая статусная вещь для всякого уважающего себя европейского монарха, подобно тому, как достигший определенного по­ложения дворянин обязан содержать свору борзых собак. В правление Фридриха II Великого академия (к этому времени переименованная в Королевское научное общество) уже была не просто монаршей забавой, но уважаемым во всей Европе научным учреждением, оснащенным по последнему слову техники, и имела в своем составе немало знаменитых ученых, таких, как Дени Дидро, Шарль Луи де Монтескье и Жан Д’Аламбер. Членами академии состояли великие Вольтер и Леонард Эйлер, хотя с ними отношения у Старого Фрица (одно из прозвищ Фридриха) были далеко не безоблачными. Вольтеру пришелся не по душе деспотический характер коро­ля, а король до глубины души был оскорблен тем, что философ позволил себе насмехаться над его стихами на французском языке. Эйлера же король недолюбливал по той причине, что великий математик был человеком совершенно не светским, не блистал остроумием на балах и званых обедах, и это сильно роняло его в глазах Фридриха.

Обидчивость императора

В восемнадцатом веке, веке просвещенного абсолютизма, коего Фридрих II был ярким представителем, неприязнь монарха к ученому уже не угрожала жизни и благосостоянию последнего. Так, Вольтер и Эйлер были всего лишь вынуж­дены покинуть Прусское королевство. В менее просвещен­ные времена конфликты с государями были для ученых и их сообществ куда более опасными. Драматичным примером может служить погром, учиненный римским императором Каракаллой в 215 году в Александрии, жителей которой им­ператор давно подозревал в насмешливом и пренебрежительном отношении к себе. Александрийские умники за глаза потешались над грубыми манерами и речами Каракаллы, его жалкими попытками подражать Александру Великому и, кроме того, высмеивали его предполагаемую любовную связь с собственной матерью. Явившись с войсками в город, Каракалла перебил множество юношей, собранных якобы на воинский смотр, а философов выгнал из Мусейона, запретил им преподавать и разрушил их общежития. Вновь приступить к своим занятиям философы смогли только после смерти императора.

Не менее жестоко обошелся со своими учеными уже упо­мянутый Цинь Шихуан. После умиротворения Поднебесной у него появилось время для поиска эликсира бессмертия. В частности, он, по советам нескольких прохиндеев, снарядил немало морских экспедиций, которые, естественно, вернулись с пустыми руками. Конфуцианские мудрецы имели дерзость посмеяться над суетностью и тщетностью этих поисков, за что жестоко поплатились — 460 человек из них беспощадный правитель приказал казнить, зарыв заживо в землю. Так этот император умудрился за тридцать с лишним лет правления дважды под­вергнуть репрессиям ученое сословие — редчайший пример в истории.

Для защиты от гнева владык академики издавна применяли проверенный способ — введение в свой закрытый клуб особ, пусть и не имеющих отношения к науке, зато обладающих вли­янием при дворе. Тут, правда, случались казусы. Например, в правление императора Александра I на одном из заседаний российской Академии художеств поступило предложение вы­двинуть в почетные члены графа Д.А.Гурьева, управляющего императорским кабинетом. А.Ф.Лабзин, конференц-секре­тарь академии, спросил, в чем же состоят выдающиеся за­слуги графа перед искусством? Выдвинувший эту идею член академии немного растерялся и ответил, что граф Гурьев самый близкий человек к государю. Секретарь на это ответил: «Если эту причину можно считать достаточной, то я предлагаю выдвинуть в почетные члены академии кучера Илью Байкова. Он не только близок к государю, но еще и сидит перед ним».

Впрочем, никакие заслуги, важные люди и широкие плечи кучеров не могли спасти ученых в случае прихода к власти людей с несовместимыми этическими представлениями. Например, халифы из династии Аббасидов с большим почте­нием относились к одному из традиционно приписываемых основателю ислама изречений о том что «чернила ученого так же почтенны, как и кровь праведника». Один из самых зна­менитых халифов, Гарун аль-Рашид, добавил славы к своему имени основанием «Дома мудрости» — по сути, Академии наук, в функции которой входили преподавание, изыскания во всех известных тогда отраслях знания, но прежде все­го — перевод на арабский язык уцелевших к тому времени памятников античной литературы и научных текстов. О том, как высоко ценили средневековые арабские правители эти документы, говорит хотя бы тот факт, что после одной из войн с Византией греки были вынуждены отдать арабским победителям «Альмагест» Птолемея в уплату наложенной контрибуции. Особенно увлекся покровительством наукам сын Гарун аль-Рашида, Абдулла аль-Маммун, который при­влек ученых к управлению государством и даже заказывал им проведение масштабных исследований, вроде градусных измерений земного меридиана.

Все кончилось после взятия Багдада войсками хана Хулагу: «Дом мудрости» был разрушен, а книгами из его библиотеки замостили гать через Тигр. Интересно, что на другом краю земли, во фламандском Генте, когда там к власти пришли сторонники Реформации, они таким же образом расправи­лись с богатейшей библиотекой аббатства доминиканцев: говорят, что из утопленных в реке книг получилась дамба и по ней можно было переходить с берега на берег.

Превратности общественного мнения

В Новое время вышеупомянутому Лондонскому королевскому обществу приходилось сносить не только нападки оксфорд­ских профессоров, но и издевки знаменитых писателей, формировавших в большой степени общественное мнение Англии. Даже такой умнейший человек, как Джонатан Свифт, не видел пользы от общества и жестоко над ним издевался — в иносказательной форме, конечно — в той части «Путешествий Гулливера», где его герой посещает летающий остров Лапуту. Тамошние ученые пытаются извлекать солнечный свет из огурцов, пишут трактаты о ковкости пламени и разрабатывают проекты строительства домов, начиная с крыши, а не с фун­дамента. (Не от Свифта ли идет юмористическая традиция приписывать британским ученым разнообразные нелепые изыскания?) Однако все инсинуации в адрес общества ней­трализовались тем фактом, что его члены много занимались архиважными для морского могущества Англии вопросами картографии и астрономии.

Если в Англии проблемы Королевского общества не выходили за рамки временных финансовых трудностей и отдельных выступлений против него, то отношения Фран­цузской академии с народом и государством развивались драматически и даже трагически, когда во Франции нача­лась Великая революция. Французская академия, осно­ванная Людовиком XIV в 1666 году по предложению Жана Батиста Кольбера, переживала в XVIII веке период своего расцвета. Ее члены пользовались почетом и уважением в просвещенных слоях общества и были хорошо обеспечены материально. Однако деятельность некоторых членов ака­демии, причем далеко не последних по значению, вызывала в народных массах противоречивые чувства. Некоторые академики занимались наряду с наукой еще и предпри­нимательством. Так, Антуан Лавуазье был и гениальным химиком, и генеральным откупщиком. Малопочтенное ремесло откупщика состояло в том, чтобы, внеся в казну оговоренную сумму налогов, собирать затем средства с населения, оставаясь при этом в прибыли. Помимо за­кона сохранения вещества, Лавуазье придумал обнести Париж забором, чтобы никто из торговцев не мог попадать в столицу, не уплатив положенной подати. Ненависть к Лавуазье простой народ был склонен переносить и на воз­главляемую им Академию наук. К тому же мелкие буржуа и пролетарии-санкюлоты вовсе не испытывали пиетета к учености и ученым занятиям, а, напротив, относились к ним с недоверием и подозрительностью.

Вскоре после начала революционных выступлений в 1789 году, пробудивших широкие народные массы к политической деятельности, астроном и первый мэр революционного Па­рижа Жан Сильвен Байи с огорчением писал в дневнике: «Я должен заметить, что обнаружил в собрании избирателей весьма сильную антипатию к литераторам и академикам». Академия сначала стала подвергаться нападкам за попытку соблюдать нейтралитет в развернувшихся политических дис­куссиях, а в 1793 году и вовсе была закрыта как «последнее прибежище аристократии» (слова художника Жака Луи Да­вида). Большую роль в разгроме академии сыграл лидеров якобинцев Жан Поль Марат, имевший к ней личные счеты. Этот человек, обуреваемый с молодых лет жаждой славы, долгое время донимал академию своими трактатами о сущ­ности огня, электричества и других открытиях. Хотя многие ученые находили труды Марата интересными, а однажды ему даже предложили должность президента Мадридской акаде­мии, подлинные научные светила того времени — физики Жак Шарль (изобретатель шарльёра — аэростата, наполненного водородом) и Алессандро Вольта, математик Д’Аламбер, уже упоминавшийся химик Лавуазье — отзывались о них пренебрежительно.

Когда началась революция, Марат стал искать признания в политике и быстро продвинулся на этом поприще. После ожесточенной травли академии в прессе, в которой Марат принял деятельное участие своим памфлетом «Современные шарлатаны, или Письма об академическом шарлатанстве», именно он добился от революционного Конвента постанов­ления о роспуске академии. Вскоре в стране под началом якобинцев была установлена революционная диктатура, а 8 мая 1794 года «мадам Гильотина» отсекла голову обви­ненному во взяточничестве и присвоении государственных средств Лавуазье, некогда заклятому врагу Марата. Говорят, что на эшафоте Лавуазье провел свой последний опыт: пы­таясь найти ответ на вопрос, что управляет нашим телом, он попросил учеников наблюдать, сможет ли моргнуть глазами на отрубленной голове. Большинство же академиков отныне искали только одного — забвения своего имени.

Благорасположение государства к ученым вернулось с приходом к власти Наполеона, но как официальная органи­зация Французская академия была восстановлена только в 1816 году, в царствование Людовика XVIII, очевидно, в русле политики реставрации старинной монархии и ее учреждений. Впрочем, Конвент, ликвидировав академию, создал универ­ситеты нового типа — Политехническую школу и Высшую нормальную школу, которые должны были готовить военные и инженерные кадры сначала для республики, а потом для империи. Что они исправно и делают с тех пор.

Мы видим, что пренебрежение общественным мнением может вылиться для ученых в серьезные неприятности. Судя по тому, как многочисленны обвинения в малой эффективно­сти РАН и в непрозрачности ее деятельности, здесь у нашей ведущей научной организации есть явные недоработки. Ду­мается, для академических институтов нет ничего зазорного в том, чтобы использовать опыт зарубежных коллег в части отношений с общественностью и хотя бы завести в каждом институте нормально работающую пресс-службу.

В странах Западной Европы, например, кроме огромно­го количества красочно оформленных научно-популярных журналов для всех возрастов, которые входят в ассортимент товаров любого газетного киоска, выпускается множество интереснейших телепередач о творчестве ученых и об акту­альных научных проблемах. Во многих европейских городах с большим количеством научных учреждений ежегодно органи­зуются дни (а кое-где и ночи — для молодежи так интереснее) открытых дверей. В том же французском НЦНИ деятельность ученых оценивается и по такому критерию, как усилия по по­пуляризации науки, а в институтах, как правило, есть группа сотрудников, координирующих эту работу. Конечно, все это стоит дополнительных расходов и усилий, но, как показывает опыт, это совершенно необходимо для того, чтобы не возни­кало отчуждение между обществом и учеными.

В.А.Лучников

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>