Гибриды, которых не было

гибридОстров гориллоидов в океане есть

 — Я вам, сударыня, вставлю яичники обезьяны.

 — Ах, профессор, неужели обезьяны?

 — Да, — непреклонно ответил Филипп Филиппович.

Михаил Булгаков. Собачье сердце

Вот и пришла очередь темы, к которой автор этих строк подступает с со­дроганием. Дело в том, что он, автор, некоторые свои ипостаси стремится держать «в разных файлах». Например, ипостась, связанную с оружиеведением — и с криптозоологией, наукой о «неведомых зверях». Но иногда они все же поневоле совмещаются.

Начнем все же не с криптозоологии. В истории опытов по межвидовой ги­бридизации есть страница не то чтобы совсем уж мрачная, но cкрытая густым туманом. Профессор И. И. Иванов, создатель асканийских зеброидов, централь­ная фигура среди тех исследователей, чьими стараниями Аскания-Нова пре­вратилась из экзотического зверинца в научный центр, один из разработчиков искусственного осеменения как та­кового, — он… В общем, все, над чем Иванов работал в Аскании, было лишь «подступами» к его основной научной цели. Весьма специфической.

В самой Аскании об этом долгое время (собственно, до сих пор) вспоми­нают с оглядкой, нарочито предпочитая говорить об «ивановском наследии» в целом: специально, чтобы не разделять деятельность двух совершенно разных профессоров Ивановых, Ильи Иванови­ча и Михаила Федоровича. Последний, селекционер-животновод, занимался достаточно беспроблемной тематикой, не вызывавшей нарекания властей. А вот заветной целью Ильи Ивановича было создание гибрида между… чело­веком и обезьяной.

ИвановДва профессора Иванова: Илья Иванович (слева) и Михаил Федорович

Идея эта у Иванова возникла еще в дореволюционное время, но тогда к ней подступиться было нельзя, даже под крылышком столь богатых и влия­тельных спонсоров, как Фальц-Фейн, о котором рассказывалось в статье про зеброидов, и сам Столыпин (премьер проявлял большой интерес к сельскому хозяйству вообще и наукоемким от­раслям животноводства в частности). Возможность появилась лишь в 1925 году, когда докладная записка профес­сора обратила на себя благосклонное внимание как минимум двух наркомов, Луначарского и Цюрупы.

гориллочеловек

Эпиграф из «Собачьего сердца» к та­кой гибридизации прямого отношения не имеет, но взят он не случайно: пере­садка обезьяньих яичников — очень модная в то время методика, разра­ботанная профессором С. Вороновым. Эта операция якобы способствовала омоложению организма, а вдобавок, точнее, в первую очередь обладала эффектом «виагры». На самом деле об омоложении говорить не приходилось (а те малозначительные, нестойкие, но раздутые рекламой эффекты, которые все-таки имели место, объяснялись отнюдь не влиянием обезьяньих гор­монов!), но шумихи хватило на многие годы. Это были именно те годы и именно та шумиха, что и в случае с опытами Иванова. Так что интерес к цели по­догревался с нескольких направлений одновременно.

В 1926—1929 годы Иванов проводит ряд опытов, довольно скромных по масштабам и совершенно никаких по результатам: искусственное осеме­нение не удалось, зачатие не состоя­лось. Но они требовали грандиозных, в том числе и по финансированию, подготовительных мероприятий. Тут и обширные контакты с коллегами из Латинской Америки, и возрождение Сухумского обезьяньего питомника (в советское время было принято говорить о его «основании», но основан-то он был еще до революции), и экспедиция во Французскую Гвинею, и заказы «ма­териалов для скрещивания» в других африканских колониях. Как-то «общим списком», без эмоций упоминается до­ставка половозрелых самцов шимпанзе и… женщин из племени пигмеев. Факт доставки, правда, не состоялся, так что куда на самом деле ушли выпла­ченные средства — отдельный вопрос! Было и много чего еще, и не удивимся, если в этом «много чего» и заключался основной наркомовский интерес. Про­фессора, ученого старой закалки, в самом деле вел исключительно научный энтузиазм, но вот для правительства открывались отличные перспективы… А собственно, на что?

Именно в эти годы появляется масса научно-популярных или откровенно литературных фантастических пу­бликаций, повествующих о создании «рабов» или «солдат» на основе новых пород обезьян или даже гибридов между обезьяной и человеком! Силь­ных, стремительных — и недостаточно умных, чтобы взбунтоваться; впрочем, обезьян-рабочих некоторые авторы все же ухитрялись взбунтовать. Это была эпоха ожидания «биологических чудес», страшных или восхитительных, причем и восторг, и ужас были чем- то сродни нынешней истерии вокруг «генно-модифицированных продуктов» и «клонированных детей»: то и другое проистекало скорее от непонимания научных реалий как таковых — но, увы, у власти тогда находились люди, к по­ниманию не очень склонные.

Беляевский «Человек-амфибия» и бул­гаковские «Роковые яйца» вместе с «Со­бачьим сердцем» затрагивают эту про­блему совсем уж боком, но вот повести М. Зуева-Ордынца «Панургово стадо» и Б. Турова «Остров гориллоидов» как раз напрямую посвящены обезьяночелове­ческой проблематике. Причем у Турова идея скрещивания негров с гориллами ради получения могучих туповатых сол­дат если и вызывает осуждение — то главным образом потому, что этих солдат-гориллоидов ставят себе на службу заморские империалисты…

обезьяночеловеки обезьяночеловекВторая половина 20-х годов: «обезьяночеловеческая» тема — один из, выражаясь  современным языком, трендов советских журналов

А может быть, даже скорее всего, интерес советского правительства объясняется проще. Иванов запросил немалые ассигнования — но суммы, выделенные на все работы, оказались раз в двадцать больше, чем ожидал про­фессор. И не всеми ими распоряжался лично он. Очень похоже, что наше по­литическое руководство увидело шанс неофициально снабдить средствами ряд коминтерновских организаций (нет, не пигмейскую и не шимпанзянскую), да уж и поработать над агентурной сетью в колониальных владениях потенци­ального противника. СССР тогда еще пребывал в сравнительной изоляции, так что легальные возможности между­народных научных контактов использо­вались вовсю — и не только учеными.

От морализаторских комментариев воздержимся: самого профессора во­просы этики тоже не особенно волно­вали. В ходе африканских экспедиций он без всяких комплексов (и даже без ведома пациенток) пытался осеменять «туземных женщин» спермой самцов- шимпанзе, а по возвращении в СССР весьма положительно отнесся к же­ланию некоторых сознательных девиц послужить науке и прогрессу, подвер­гнувшись искусственному осеменению сперматозоидами орангутана — из всех человекообразных, содержавшихся на тот момент в советских зоопарках и питомниках, это был единственный по­ловозрелый самец… Опыт не состоялся, но лишь потому, что оранг в то время уже был тяжело болен и вскоре умер; обсуждение же велось достаточно от­крыто и, кажется, подстегнуло интерес научно-популярных изданий («Вестник знаний», «Всемирный следопыт», «Зна­ние — сила», «Вокруг света», «Наука и техника»), на рубеже 1920 — 1930-х годов публиковавших рассуждения о возможности «промежуточных» обезьяно-человеческих форм, причем речь шла отнюдь не о недостающих звеньях в па­леонтологической летописи. Наиболее перспективными объектами для подоб­ного очеловечивания упорно называли орангутанов — с точки зрения прима­тологии вообще-то самая неудачная кандидатура. Столь же часто речь шла и о гориллах, в тех публикациях обычно слегка «орангутанизированных»: ярко­рыжей масти, способных к виртуозному лазанию. А вот шимпанзе как основной объект рассматривались куда реже…

Конечно, надлежит в очередной раз сделать скидку на время действия. В ту пору даже будущие столпы отече­ственной антропологии и приматоло­гии, а пока что молодые энтузиасты М. Ф. Неструх и В. В. Бунак горячо под­держивали эту сторону деятельности И. И. Иванова, да и в советских работах по расоведению (едва ли не более многочисленных, чем во всех остальных странах!) порой выдвигались тезисы о «примитивных расах». Мировая антро­пологическая наука еще не получила той страшной прививки, которую принесли следующие полтора десятилетия, и даже не вполне представляла, что такое возможно. Сам же профессор Иванов на вопросы коллег о статусе будущего гибрида сухо отвечал, что обсуждение это в научном смысле беспредметно, да и преждевременно: гибрида ведь покамест нет…

(А если бы он появился? И снова оставим пока в стороне моральную и юридическую оценку, а заодно по­остережемся утверждать, что такая гибридизация невозможна в принци­пе: да, у шимпанзе и человека разное количество хромосом, чего Иванов не знал, — однако разница-то не больше, чем в хромосомном наборе лошади и зебры. Для гибрида в первом поколе­нии не помеха, а возможность само­стоятельного размножения, пожалуй, и нежелательна. Но все равно вряд ли армия обрадовалась бы, получив в свои ряды таких вот шимпанзоидов или тем паче гориллоидов, об орангутаноидах и речи нет. Пониженная способность к пехотным маршам, могучие ручищи, имбецильно-инфантильный склад ума, высокая эмоциональность при слабой, по сравнению с человеческой, способ­ности концентрировать внимание… Короче говоря, гипотетический гориллоид обладает одновременно всеми недостатками необученного салабона и неуправляемого дембеля. Уж они бы навоевали: такие солдатики — кошмар не для врага, а для собственного ко­мандования!)

обезьяночеловеческая тема гориллоидРазные типы «гориллоидов» в качестве верных буржуазии солдат и—отдельно—восставшего про­летариата. Конечно, это фантастика—но многие считали ее футурологией…

Вообще же трудно отделаться от мысли, что и доктор Сальватор из «Человека-амфибии» (правда, он хирург, а не селекционер), и булгаковские про­фессора Персиков с Преображенским охотно взялись бы за такую гибриди­зацию. Из научного интереса тоже, но если бы Филиппу Филипповичу Преоб­раженскому в качестве дополнительно­го бонуса гарантировали окончательную неприкосновенность его семикомнат­ной квартиры — тут научный интерес запылал бы особенно ярким пламенем. Более того: за малую толику подобного приза и сам доктор Булгаков, судя по всему, не отказался бы поучаствовать в эксперименте…

Как бы там ни было, в 1930 году все опыты резко сворачиваются, а профес­сора Иванова обвиняют во вредитель­стве (нет, это не был «обезьяний про­цесс»: речь шла о будто бы умышленном срыве правительственной программы по улучшению пород крупного рогатого скота) и участии в контрреволюционной деятельности. Приговор он получает, по тогдашним нравам, довольно мягкий — пять лет ссылки. В начале 1932 года его не то чтобы реабилитируют, но выпуска­ют на свободу: видимо, рассчитывая, как повелось в то время, привлечь к работе (интересно какой?) в закрытой «шарашке». Но потрясение оказалось слишком велико — и 20 марта 1932 года И. И. Иванов умирает от инсульта.

Что же послужило причиной закрытия обезьяньей программы? Причин могло быть несколько, и, скорее всего, они действовали все вместе. Тридцатые годы, даже самое их начало, — это эпоха, когда начинаются гонения на сторонни­ков «биологизаторского подхода», за­бывающих о «социальности». В ту пору и антропогенез у нас начинают изучать не по Дарвину, а по Энгельсу, и послед­ние остатки авангардизма окончательно додавливаются вместе с педологией и евгеникой (генетика с кибернетикой на очереди!). На смену послерево­люционному экспериментаторскому вольномыслию, временами бездушно­циничному, приходит тотальный консер­ватизм, тоже бездушный. А когда социум меняется столь резко, что даже на абор­ты, разводы или гражданский брак уже начинают посматривать нехорошо, — то какого отношения можно ожидать к идее скрещивания с обезьяной?

Заодно и «старых специалистов» на­чали прижимать. А может быть, просто «мавр сделал свое дело»: средства переведены на нужные счета, агентур­ная сеть налажена…

Или вдобавок к этим факторам (без­условно, главным) был найден другой объект, более подходящий, чем челове­кообразные обезьяны? И как раз к ра­боте над ним планировалось привлечь Иванова, обломав ему самовольность, отучив от гласного обсуждения проблем с коллегами, особенно зарубежными, и посадив на «короткий поводок»?

Вот тут и настала пора содрогнуться криптозоологической ипостаси автора. Особенно если вспомнить массово расплодившиеся дебильные, иначе не назовешь, статейки, создатели которых, что-то краем уха услышав об иванов­ских экспериментах, с апломбом ут­верждают, будто «снежный человек» — гибрид между человеком и обезьяной, созданный в тайных лабораториях КГБ.

идеологический ответ«Идеологический ответа», подготовленный уже после смерти профессора Иванова, когда вопрос о «советских гориллоидах» давно был снят с повестки дня, однако на Западе это еще не вполне осознали

Это, конечно, бред. Но, суммируя протоколы очевидцев, опрошенных советскими криптозоологами еще в 1960-е годы, иногда наталкиваешься на воспоминания о довоенных эпизодах. И среди них действительно есть упоми­нания о поимке «объекта», о доставке его местному начальству — которое уже само извещает высшие инстанции, после чего распоряжается отправить пойманное существо «куда надо». Лишних вопросов, по тем временам, не задавали. Но иногда местным жителям, участвовавшим в поимке, выплачива­лась премия (дважды удалось узнать ее размер: 500 рублей. Очень много по тем временам!). А это уже серьезно, едва ли не серьезней, чем все остальное: по ка­кой графе проходили эти траты, из како­го фонда выделялись, куда доставляли то, за что эти деньги выплачивались, и какова была его дальнейшая судьба?

Конечно, могли и не довезти живым, могли, довезя, не суметь живым сохра­нить долго: это и с обезьянами непро­сто! Могли утратить всю документацию вместе с «объектом»: такое случалось и в менее экстравагантных случаях, особенно если дело происходило не­посредственно перед войной, да еще в тех самых краях (Кабардино-Балкария), которые война «накрыла» с головой. Воспоминания о поимке, зафиксиро­ванные криптозоологами из первых уст, относятся именно к этому простран­ству-времени, а отдельные сведения, будто бы указывающие на 1950-е годы и северные регионы, — это уже «второ- источники», коим по определению веры меньше…

Однако на этом Шахерезада прекра­щает дозволенные речи, чтобы не пы­таться объяснять одно необъясненное явление через другое.

Зеброжираф, или в фантастику и обратно

…Из пятнистой от солнца тени на песчаную площадку выступил пораз­ительный, совершенно невозможный зверь, состоящий как бы только из ног и шеи, остановился, повернул маленькую голову и взглянул на Гага огромными бархатистыми глазами.

 — Колоссально… — прошептал Гаг. Голос у него сорвался. — Великолепно сделано!

 — Зеброжираф, — непонятно и в то же время вроде бы и понятно, — пояснил Корней.

А. и Б. Стругацкие.

Парень из преисподней

Летом 1920 года белогвардейцы сперва увидели скачу­щих по украинской степи зебр (точно) и жирафов (будто бы) — и лишь потом осознали, что находятся на территории Аскании-Нова.

Данная история имеет неожиданное продолжение. Писатель Андрей Вален­тинов, он же историк Андрей Шмалько, поведал в личной беседе автору этих строк, как в эпоху своего пионерского детства ездил с классом на экскурсию в заповедник Аскания-Нова. Сотрудник заповедника, подведя пионеров к од­ному из вольеров, продемонстрировал им существо, будто бы являющееся подлинным триумфом мичуринской биологии (тогда, на самом рубеже 60-х и 70-х годов, такая терминология еще употреблялась, хотя имя Лысенко уже не в ходу). Это был — опять же по утверждению экскурсовода — гибрид между зеброй и… домашней коровой.

канны асканийские канны аскания новаАсканийские канны: на полпути к домашним животным

Детская память цепка, поэтому Ан­дрею внешность «гибрида» запомни­лась: стройное животное с короткими прямыми рожками, рыжеватой масти, ростом с небольшую корову. И — со слабо намеченными, но несомненными полосками на боках.

Помесь зебры с коровой (равно как и с жирафом) невозможна: это был бы даже не межродовой, а межотрядный гибрид. Так что остается попытаться вычислить, кого именно экскурсовод выдавал за «триумф мичуринской биологии».

Строго говоря, вариантов немного. Во-первых, конечно, антилопа канна. Далеко не все представители этого вида могут похвастаться «классической» длиннорогостью, огромным ростом, хо­рошо заметным пучком длинной шерсти на лбу и ярко-рыжим окрасом, на фоне которого у взрослой антилопы становят­ся совершенно неразличимыми «юно­шеские» полосы. Многие из канн, осо­бенно некрупные самки, на всю жизнь сохраняют остатки полосатости, да и рога у них бывают достаточно коротки.

доставка каннДоставка новой партии канн в советскую Асканию. От железной дороги их везут на воловьих упряжках— гужевой транспорт актуален даже на рубеже 1930-х! Если бы одомашнивание оказалось более глубоким, канны, возможно, сами могли бы в таких упряжках ходить…

С каннами И. И. Иванов и его ученики тоже работали активно, пытаясь их не только одомашнить, но и гибридизиро­вать с крупным рогатым скотом. Через несколько лет после смерти профессо­ра ученики даже отчитались об успеш­ной «каннобычизации», достигнутой передовыми методами искусственного осеменения, но это как раз один из тех случаев, когда официальным отчетам верить не приходится. В послевоенное время разговоры о «желательности» канно-бычьей помеси продолжали ве­стись, однако о том, что она будто бы уже была получена, говорить все-таки избегали.

Канну, чистокровную или гибридную, в кавалерию никто ставить не собирал­ся. Тем не менее была надежда пре­вратить ее в домашнее животное с не только мясомолочной, но и упряжной специальностью — благо она гораз­до резвее тягловых быков; а гужевой транспорт сохранял значение и до войны, и во время. Далеко в этом на­правлении асканийские селекционеры все же не продвинулись: слишком оче­виден был неустранимый «огрех» этой африканской антилопы — слабая мо­розоустойчивость. Вот если бы каннам действительно удалось прилить толику пускай не ячьей, но бычьей крови…

Второй вариант «зеброкоровы» — антилопа уже не африканская, а ин­дийская: нильгау. Рога и телосложение у нильгау вполне под стать; самцы, правда, грифельно-серой масти, а вот самки рыжеваты. Настоящая полосатость им не свойственна, но легкий намек на нее иногда можно усмотреть.

нильгауНильгау: еще один несостоявшийся доместификат

С нильгау асканийцы тоже работа­ли издавна, рассчитывая превратить их в домашних животных. Основным лимитирующим фактором и тут стала теплолюбивость. Любопытно, что, как и в случае с канной, мороз бил прежде всего не по телу, но по глазам, причем опосредованно: длинные «газельи» ресницы склонны смерзаться — и даже идеально прирученные антило­пы, настигнутые приступом «зимней слепоты», моментально начинали бес­новаться, как дикие звери.

С зебрами их, разумеется, не скре­щивали, а вот создать гибрид с коровой надежда была, тем более что в 1930-х годах нильгау считались гораздо бо­лее близкими родственниками группы бычьих, чем канны (из современной систематики этого не следует). Тогда же почему-то имела место попытка скре­щивания нильгау с черной саблерогой антилопой и с ориксом; тот и другой вид попадал в Асканию лишь эпизодически. Не совсем понятно, каков был ее на­учный или хозяйственный смысл (воз­можно, селекционеры позарились на выносливость и неприхотливость этих саванновых видов), но в любом случае попытки не увенчались успехом.

Как бы там ни было, ясно одно: наш советский научный сотрудник, про­демонстрировавший нашим совет­ским школьникам «зеброкорову», по каким-то причинам решил их разыграть. Шутка, впрочем, получилась довольно странная.

разведывательный голубь голубь разведчик голубьЗа неимением межвидового гибрида роль «разведы­вательного беспилотника» приходится исполнять обычному голубю

Этот случай может послужить предо­стережением и читателям, слишком увлекающимся поиском тайн: мы, ко­нечно, имеем право не верить офици­ально опубликованным документам — но опровергающим их слухам верить тоже следует с оглядкой. Почему-то для большинства скептиков этот подход непривычен. Но вот живой пример: не просто слух, а сообщение очевидца, подкрепленное описанием и ссылкой на авторитетный (для юного пионера) источник… Однако этот «источник», как выясняется, то ли пошутил, то ли умыш­ленно солгал экскурсантам, причем без видимой пользы для себя, просто «из любви к искусству».

А произошло это за считанные годы до того, как у Стругацких созрел за­мысел «Парня из преисподней». Если кто-то из братьев бывал в Аскании, если тот «шутник» еще продолжал водить экскурсии, если он разыгрывал и взрос­лых туристов тоже — то вполне можно допустить, что фигура «зеброкоровы» повлияла на образ зеброжирафа…

Продолжим перечень «невозмож­ностей», регулярно приписываемых Аскании. В популярных изданиях ино­гда приходится читать, будто все тот же И. И. Иванов (на его счету, кроме зебро­идов, еще и создание первых зуброби­зонов — плюс великое множество чисто сельскохозяйственных скрещиваний) ухитрился создать гибрид быка и оле­нухи, а также быка и серны. Это почти столь же нелепо, как зеброкорова, но тем не менее оленебыки и сернобыки в довоенных асканийских публикаци­ях фигурируют часто. Вот только это не гибриды. Оленебык — устаревшее обиходное название все той же канны, сернобык — орикса.

Эпизодически в официальные отчеты довоенной поры попадали и еще кое-ка­кие «виртуальные» гибриды: козлобараны, зайцекролики… Никто из них, даже существуй они в действительности, не имел стратегического (да хоть бы и тактического) военного значения — но ведь Аскания-Нова все-таки работала не только на нужды армии.

А вот один из несостоявшихся ги­бридов, который как раз мог бы пора­ботать «на оборону», все же назовем. Это помесь между обычным почтовым голубем и диким вяхирем. Ее пытались получить честно, без подтасовок — и не преуспели, о чем отчитались опять-таки честно. Бывало и такое, даже в самые лысенковские годы.

Если бы преуспели, то птица полу­чилась бы более высокоскоростной, дальнелетной и крупной, чем обычные почтари. Цеплять на голубей автомати­ческие фотокамеры, превращая птиц в своеобразный аналог разведыва­тельного беспилотника, начали очень давно: во время даже не Второй, но Первой мировой войны. Для стандарт­ного голубя самые компактные из тог­дашних камер были грузом в общем-то подъемным, но те, которые имели не­плохую оптику, уверенно работающую автоматику и минимально достаточный запас пленки, оказывались хотя и подъемными, но буквально на самом пределе. В военно-полевых условиях их вес старались не выводить за преде­лы 70 г, при этом запас пленки был по- истине минимальным (голубь ведь не выбирает наиболее перспективные для съемки объекты, так что приходится полагаться на случайность), дистанция полета не более 100 км в хорошую по­году (а обученному голубю-почтарю и в прескверную погоду свыше 500 км бывает по силам), высота же опасно невелика (считанные десятки метров).

голубь почтальон голубиная почтаВпрочем, и традиционная голубиная почта находит нишу даже в самых технологических секторах Второй мировой…

Так что польза пернатых беспилотни­ков для разведки оказалась достаточно умеренной — а вот гибрид пришелся бы в высшей степени ко двору. Да и улуч­шенный вариант «просто» почтового голубя — отнюдь не бесполезное су­щество для войны. Даже в десятилетия телефона и радио.

P.S.

А вот если бы почтовых голубей скре­стили не с вяхирями, но с попугаями — гибрид вместо того, чтобы нести на себе записку, мог заучить ее содержимое наизусть и потом воспроизвести адре­сату. Правда, сохранение секретности гарантировать было бы куда труднее.

P.P.S.

В районном городке Каменск-Уральский, что под Екатеринбургом, есть свой «зеброжираф»: такое название у местных жителей носит невероятно уродливая статуя лося на берегу реки Исеть. Молодежь постоянно раскраши­вает его в полоску, а городские власти с переменным успехом возвращают скульптуре исконный цвет ржавого же­леза. Но водружен этот «зеброжираф» лет через десять после опубликования повести братьев Стругацких.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>