Бациллус террус

Бациллус террусСейчас все, что рядом со мной, чисто и прозрач­но — и моя собственная рука, и шкафчик с термомет­рами, и стакан с горьковатым лекарством. Вся боль­ница пронизана чистотой и прозрачностью. Кстати, мои врачи не говорят «больница», они любят слово «лечебница». Будто бы меня можно лечить и выле­чить. Увы, в свое время я слишком много копался в книгах, посвященных мельчайшим и бездушным тва­рям, которые, ничего не зная о существовании чело­века, заставляют его так жестоко страдать.

Левенгук называл их «анималькулями» — малень­кими животными О доблестные анималькули, вы и сами погибаете мириадами и идете на дно мирового океана. Там под тяжестью ваших крошечных трупов прогибается земная кора, и океан выходит из бере­гов. Ярость вашего размножения неистощима. Горе тому, кто становится на пути этой ярости. Вы може­те и его пригнуть к земле, как заставляете прогибать­ся саму Землю…

До чего додумался — трупы, ярость, пригнуть к земле… Долой такие мысли, долой!

Опять эта боль… Она начинается в одной точке тела, расширяется, захватывает все его уголки… Все темнеет вокруг…

Я мечтал подарить людям бессмертие всех вещей, которые их окружают… С чего все началось? Забыл. Неужели и память моя заболела? Кто-то говорил: «Наше „я“ — это синтез памяти». Если я не помню, значит, я не существую… Вспомнить бы самое начало. Начало… Да, все началось, когда в институт привезли эту трубу. Удивительную, ржавую, чудесную, заско­рузлую трубу. Она полгода пролежала в земле, храня внутри себя высоковольтный кабель. Однажды пона­добилось вытащить его из трубы. Не тут-то было! Вытянули одни медные жилы, оболочка кабеля оста­лась в трубе. Прилипла! Кусок злополучной трубы привезли в институт. Собрался консилиум, не хуже, чем сейчас собирается возле моей постели. Подошел и я. Внутри труба покрыта блестящей слизью. Маз­нул по ней пальцем. Так просто, для солидности, буд­то что-то про себя соображаю. Оказалось, что это вовсе не слизь, а твердый металлический налет.

Вот когда проснулась дремавшая столько лет идея!

Участники консилиума разошлись, я схватил ку­сок грубы и утащил .на свой стол. Вечером я исца­рапал, изрезал, исковеркал серебристый налет перо­чинным ножом. Нож сломался. Для отвода глаз на­сыпал в трубу земли из цветочного горшка, воткнул в землю какой-то цветок. Это была моя первая лабо­ратория. Она умещалась на подоконнике рядом с чер­тежным столом. Терпение, терпение! Я ждал три ме- сяцг

Был вечер, когда трясущимися руками я выколо­тил землю из трубы в корзину для бумаг. Блестящий слой залечил раны! Царапины исчезли. Какие-то не­известные доселе микробы нарастили в трубе тончай­ший налет металла.

…Крохотные богатыри окружают нас. Я прочел где-то слова Пастера, обращенные к пивоварам, ви­ноградарям и кожевникам: «Думаете, вы делаете пи­во, обрабатываете кожу, получаете вино? Вы всего лишь управляете слепо, а потому не слишком умело полчищами невидимых глазом существ, которые и работают в ваших чанах!…». Сколько написал Пас­тер? Два тома, сто? А что застряло в моей памяти? Три строчки… Люди не помнят всё после всех. Сча­стье, если из книги твоей жизни они запомнят хотя бы одну строчку. Странные мысли лезут в голову, когда болен.

Увы, микромалютки несли не только вечную жизнь металлу. Одновременно они готовили быструю смерть человеку. Первый кандидат я. Единственный в своем роде больной. Поздравления принимаются в часы посещения больных родственниками и знако­мыми.

Впрочем, на первых порах микробы вели себя вполне мирно. Я сделал для них специальный термо­стат — теплое, уютное гнездышко. Там, в гараже. Каждый первооткрыватель первым делом открывает свою лабораторию. У меня были четыре неоштукату­ренные стены и длинные полки со следами бензина и машинного масла. Вперед!

Очень скоро я убедился, что в серебристом нале­те скрывались микроорганизмы десятков различных пород. Из живой смеси нужно было выделить малю­ток только одной породы — и приручить их. Я чув­ствовал себя укротителем на манеже цирка. Алле, гоп! Удар хлыста и… ничего за этим ударом не сле­дует. Пустое сотрясение воздуха. Львы и медведи — нечто весьма осязаемое. Даже слепой смог бы отли­чить бурого медведя от белого. Даже микроскоп не подсказывал мне, где бактерии одного сорта, где дру­гого.

Иногда брала верх порода честных строителей. Тогда опыт удавался. Я ликовал. Крошки-строители восстанавливали металл из окислов, добывали моле­кулы металла из пыли, носившейся в воздухе, из остатков смазки, из ржавчины… Они строили и строи­ли, наращивая из крупинок тончайшие слои металла, восстанавливая исковерканную деталь, зализывая любые раны, трещины, каверны. С идеальной точ­ностью они возвращали обезображенному куску ме­талла потерянную форму. Обновление свершалось не­прерывно, бесшумно и точно. Я уже видел мир вещей, не знающих тлена и распада. Вечные статуи, неста­реющие двигатели, незыблемые мосты и башни…

Но рядом с малютками-строителями приютились анархисты. Они оттесняли строителей в сторону, на­ращивали на металле безооразные наросты, мохнатые иглы, бесформенные нашлепки. Скульптор-абстрак­ционист сгорел бы от зависти, глядя на их упражне­ния. Они носились в воздухе гаража и, оседая на чем попало, тут же принимались за работу. Как они мне досаждали! Однажды они проникли в замок, которым я запирал гараж, и прирастили к нему ключ. Чтобы выбраться, пришлось «разбирать» замок зубилом и кувалдой.

В другой раз я обнаружил, что не могу вылезти из собственной куртки. Застежка-молния преврати­лась в нечто, похожее на хребет рыбы, все ее звенья намертво слились. Испорченная куртка — пустяк, ху­же было на следующий день, когда сзади меня в га­раже раздался оглушительный взрыв, зазубренный кусок металла просвистел над головой и вонзился в деревянную полку. Это бактерии разорвали огнету­шитель.

…Вероятно, тогда, при взрыве это и случилось. Но и до взрыва все кругом пропиталось ими. Бутер­брод, который я ел, вода, которую я пил. В челове­ческом организме найдутся любые металлы. Даже золота с полграмма наберется. Мне кажется, что я чувствую, как бактерии вытягивают из гемоглобина молекулы железа, устилают железом вены и артерии.

Когда эпидемия чумы косила жителей Афин, один Сократ остался здоров. Может быть, философ уже тогда знал тайну врачующих прививок? Всё ли мы знаем про мир мельчайших сегодня? А вдруг рядом со мной живет современный Сократ? И я надеюсь. Надежды — сны бодрствующих. Утешительно.

Боль… опять все кругам темнеет от боли.

Бациллус террус

Меня лечит Ростислав Георгиевич. Милый доктор старомодного вида. Галстук свалялся трубочкой, очки в «школьной» оправе — в самой уродливой, ка­кую только можно изобрести. Его авторучка подте­кает и обернута тряпочкой. Но все равно на пальцах синие пятнышки. Каждый день Ростислав Георгие­вич является ко мне с какой-нибудь новой и совер­шенно оригинальной медицинской идеей. Ободряет? Вероятно. Я узнаю, что где-то доктор икс рекомен­дует при гипертонии поменьше дышать, а доктор иг­рек исцелил неизлечимых шизофреников, совершив с ними восхождение на Эльбрус, а в Австралии некий профессор по цвету глаз распознает сорок четыре болезни. Так Ростислав Георгиевич вселяет в меня на­дежду, что и мою болезнь поможет раскусить некий медицинский гений. Надежды — сны бодрствующих…

Несмотря на всяческие странности, больные ува­жают Ростислава Георгиевичи. Не знаю, творит ли он чудеса… Хорошее, добротное чудо в моем положении оказалось бы очень кстати.

Последние два дня Ростислав Георгиевич напу­скает на себя вид таинственный и секретный. Но его маленькие хитрости наивны и легко разгадываются. Весь секрет в том, что сегодня меня будет смотреть «светило микробиологии». Светило вынесет приговор. Окончательный, обжалованию не подлежит.

Я уже сталкивался с одним таким «светилом». Он давал отзыв на мое открытие Это тоже был при­говор. Суровый и несправедливый…

Полгода я возился в гараже-лаборатории, пока решился официально заявить о своих микробах.

Как я писал тогда в заявке на изобретение? «Предлагается способ самообновления или самовос­становления любых металлических частей, деталей и узлов машин, механизмов, зданий и сооружений. Спо­соб отличается тем, что с целью постепенного и не­прерывного наращивания мономолекулярных слоев металла применяются инициирующие восстановитель­ные реакции бактерии, открытые и выделенные в чи­стом виде автором заявки, и названные им „бациллус террус“…».

Официальное косноязычие.

А гот написал отзыв на мое предложение. Он увильнул от сути дела, его не зацепила идея вечно­сти вещей. Он смотрел со своей колокольни. Он нудно и непререкаемо изложил пункты и подпункты, по ко­торым выходило, что я чуть ли не злонамеренный отравитель. Он доказывал, что было бы преступной неосторожностью поселить рядом с людьми неизвест­ную доселе расу микробов. Необходимы предвари­тельные массовые эксперименты на животных. Необ­ходимо проследить, не будут ли «бациллус террус» оказывать вредное .влияние на потомство подопытных обезьян в четвертом поколении. Практически дело от­кладывалось на пятьдесят, а может быть, на сто лег.

Но вот ведь я заболел? Глупости. Всякая техни­ка опасна для неумейки. И швейной машиной можно отрубить себе палец. Моя болезнь — глупая случай­ность. А светило — трус. Я так и сказал ему!

Прогресс техники — всегда риск. Автомобиль пы­тались запретить, полагая не без основания, что он распугает лошадей и от этого восседающим в каре­тах и на извозчиках последует членовредительство. На паровоз ополчились врачи, суля пассажирам су­дороги и расстройство всего тела как следствие бы­строй езды и тряски. Даже невинный телефон — и тот в свое время считали губительным для здоровья.

Ни автомобили, ни паровозы, ни телефоны за­претить не удалось. И никакому «светилу» не запре­тить мое открытие. Мы еще поборемся. Если… если я когда-нибудь еще смогу с кем-то бороться. Бессмер­тен ли человек?

Ростислав Георгиевич старается лечить мое тело. Добрый доктор Айболит! Я думаю, не так-то легко было ему добиться визита светила микробиологии. Интересно — кто он? Знаю ли я его фамилию по жур­налам?

…Медсестрички засуетились. На больничном го­ризонте восходит «светило»… Вот оно приближается. Это мое «светило»! То самое, на которое я топал но­гами и кричал: «Трус! Консерватор!». Благодарю вас, Ростислав Георгиевич, за -приятный сюрприз. Какую, оказывается, роль играет в жизни положение челове­ка — горизонтальное или вертикальное. Обезьяна ста­ла человеком, когда приняла вертикальное положекие. Я в горизонтальном .положении — я повержен, я неправ, уличен в легкомыслии и невежестве. «Светило» возвышается вертикально — он торжествует, он прав и непогрешим. Что он говорит? Нет, не говорит. Произносит!

  • Вы доставили нам массу хлопот. От меня по­требовали, чтобы я решил, как поступить с вашим гаражом, извините, с лабораторией.
  • Как .поступить с моей лабораторией? В каком смысле?
  • В единственно возможном. В смысле— уничто­жить. Но как? Сжечь? Где гарантия, что бактерии не возродятся из пепла? Продезинфицировать? Сулема для этих террус — все равно, что глоток нарзана. Ин­тересно, что бы вы предложили?
  • Не знаю.
  • Ну что ж. Благодарю вас, коллега.

Сколько яда в слове «коллега»! Но все-таки я спрашиваю:

  • И ,вы придумали способ уничтожения лабора­тории?
  • Придумал. Гараж обнесли сплошной высокой стеной и вылили сверху пятьдесят самосвалов бетона. Теперь там бетонная глыба, из которой вашим террус не выбраться. Я предупреждал, что самодеятельная возня с неизученными микроорганизмами чревата последствиями, выходящими из-под контроля…
  • Я уже не нуждаюсь в лекциях.

Как он банален! Скоро он уйдет?…

  • Мы займемся бациллус террус. Сделаем все, что в наших силах. До свидания.

Он сделает все, что в его силах… Какая велико­лепная формулировка! Он сделает все, что в его си­лах. Ради кого? Ради недоучки, осмелившегося про­никнуть в науку, которую он считает своей личной собственностью? Ради чего? Нет, он разумеется, до­бропорядочный человек. Разве у меня есть повод со­мневаться в этом? Он сделает все, что в его силах. Вызовет к себе свободного лаборанта… Лаборант бывает свободным, когда он плохой лаборант. По­просит к себе свободного научного сотрудника. Свободным научный сотрудник бывает только в том случае, если его голова свободна от науки. Он пору­чит им «разобраться» с террус. Заместителю — у него есть заместитель — скажет «проследите». И успокоит­ся. Он сделал все, что в его силах — вызвал, пору­чил, обязал проследить. Я могу спокойно лежать.

Сестричка, сестричка, подойди ко мне! Начи­нается приступ…

Почему за окнами пламя? Солнце заходит… От­блески желтой звезды светят сейчас не только Земле. Я уже не лежу, я лечу. Я мог бы подлететь сейчас к другой планете… Багровые языки за стеклами иллюминатора. Зловонные вихри обжигают стекла. Клочья ядовитых туманов ищут людей, укрывшихся за тонкой металлической обшивкой. Но все спокой­ны. Нас охраняют полчища бациллус террус. Они живут в обшивке нашего корабля. Раскаленные вих­ри слизывают миллиарды огнестойких крошек. И тут же им на смену рождаются миллиарды миллиардов новых. Они размножаются с чудовищной поспешно­стью. Потоки огня не в силах побороть размножение живых огнеупорных частиц.

Как далеко ты залетел! Вернись на землю. Ла­бораторию превратили в глыбу бетона. Надгробный камень, на обломках мечты.

Сегодня Ростислав Георгиевич печален. Не нахо­дит слов ободрения. «Светило» взошло на нашем больничном небосклоне и скрылось. Не торопится. Десятые сутки делает все, что в его силах…

Я хотел бы подарить Ростиславу Георгиевичу чу­гунную собачку. Единственную в мире и теперь — увы!— неповторимую.

Фигура собачки стояла на столе в гараже. Ста­ренькая статуэтка, одна лапка отломана. И эта лап­ка выросла заново! Я сам видел это!

Когда статуэтка рождалась из огненного распла­ва, ее пронизывали силовые линии земного магнит­ного поля, в ней возникали усилия, сцепившие части­цы металла в одно целое. Застывший чугун сохранил следы этих сил. Теперь микробы-строители двигались по следам. Они достраивали скульптуру, создавая исчезнувшее, восстанавливая потерянное…

Все прошлое человечества записано в металле. Коринфская бронза и монисты славян. Картины пи­сали красками с примесью свинца и железа, надписи на мраморе вырубали металлическим клином, кни­ги печатали металлическими литерами. Всюду куски металла, его следы, его оттиски, его пыль и пятна. Все это можно восстановить — изуродованные фана­тиками статуи, стертые надписи, истлевшие рукопи­си, потускневшие картины. Малюткам-строителям предстоит большая жизнь… Ничего им не предстоит. Они замурованы в глыбе бетона.

Кончился очередной приступ. На меня смотрит Ростислав Георгиевич. Какие у него странные глаза. Какие у него воспаленные глаза…

— Не обращайте внимания! Просто давно не спал. Помните, с чего у вас все началось? С ржавой трубы. Мы отыскали место, откуда ее выкопали. Нас интересовала земля в этом месте. Бактерии, выделя­ющие грамицидин, тоже нашли на подмосковном ого­роде. Так вот, в той земле я тоже отыскал кое-что… Причина болезни и возможность ее лечения лежали рядом. Теперь я думаю уже о другом. А не могут микробы, подобные вашим террус, внести нечто прин­ципиально новое в медицину? Что если заставить их обновлять некоторые ткани нашего организма? На первых порах это могла бы быть костная ткань…

Может быть, вечными станут не только машины?

 

Б. ЗУБКОВ, Е. МУСЛИН

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>